School 239 Memoir

Из книги по истории 239 школы (2012)

(In Russian)

Школьные дни

Я учился в школе вскоре после того, как она стала математической, – с 1964-го по 1966-ой годы. Пошел я туда с группой приятелей из математического кружка при Дворце пионеров. Для поступления в школу требовалось сдать экзамен, но у нас всех были дипломы олимпиад, что от экзамена освобождало. Эта история и последующий первый год нашего обучения математике у В.В. Бакрылова более подробно освещены в моей заметке о Бакрылове. В годы моей учебы и только в те годы школа находилась во дворе дома 48 по улице Плеханова (теперь снова Казанской). До этого школа была в знаменитом доме со львами – дворце Лобанова-Ростовского, а после этого на Мойке,  напротив Новой Голландии. В последнем здании когда-то находилась школа, где учился Городницкий, о чем он мне сообщил лично.

Выход во двор был очень удобен для активного отдыха на переменах. Чтобы не слоняться просто так, мы играли в игры. Самой популярной игрой был “петух”. В каждом раунде участвовали двое. Нужно было встать на одну ногу, а другую согнуть в колене и схватиться рукой за лодыжку. Другой рукой надо было обхватить плечо первой руки. Одно плечо, таким образом, оставалось свободным и годилось для таранных действий. Нужно было, прыгая на одной ноге, заставить противника соскочить с одноножной стойки. Судьи и зрители следили, чтобы правила соблюдались честно. Так развлекались молодые интеллектуалы, несмотря на то, что в школу нужно было являться в пиджаках и галстуках. За отсутствие галстука могли отослать домой и записать опоздание. Девочки должны были носить форменные платья с фартуками. Может быть, поэтому в игре в петуха они не участвовали.

То время было высшей точкой и одновременно началом похолодания хрущевской оттепели. Созданные в результате хрущевских реформ специализированные школы стали магнитом для интересных личностей – как среди учителей, так и среди учеников. Разумеется, они таким образом стали и магнитом для наших славных органов, как потенциальный рассадник инакомыслия. В это время были созданы знаменитые клубы “Шаги” (Валерий Адольфович Рыжик) и “Алые паруса” (Ида Ильинична Славина). Я относился к неприсоединившимся и в клубах не состоял, но конечно знал об их деятельности и был знаком со многими членами. Так как ни Рыжик, ни Славина не преподавали в моем классе, то я познакомился с ними ближе гораздо позже, уже живя в Америке.  Многие учителя нашего класса тоже были незаурядными людьми. Среди них отмечу уже упомянутого Бакрылова, которому посвящена отдельная заметка, учителя литературы Анатолия Соломоновича Гольдича и физика Юрия Лазаревича Слуцкого.

А.С. Гольдич был фигурой колоритной. Это особенно проявлялось на уроках, посвященных разбору проверенных им сочинений. Особо смачные места Анатолий Соломонович зачитывал вслух и едко комментировал. В одном сочинении он отметил, что автор отстаивал свою точку зрения, утверждая, что “по этому вопросу Ленин со мной согласен”. Что Ленин может согласиться с простым школьником, а не школьник должен всегда беспрекословно следовать указаниям Ленина, насмешило всех в то время до слез. Для сочинения, написанного на уроке, А.С. требовал как минимум 5 рукописных страниц и снижал оценку, если не хватало объема. Мне дотянуть до полного размера было не просто, даже стараясь писать покрупнее. Я не знал, что еще добавить, если уже все сказал. Удивительно, но А.С. иногда мне это прощал. Он даже упомянул меня однажды, критикуя одного злосчастного малописца. “Это Сомин с его немецким складом ума может ответить на вопрос на четырех с половиной страницах”, – говорил он, – “а Вам, мой дорогой, и пять страниц будет мало, так что троечка”. Я не был уверен, что такая похвала была для меня стопроцентным комплиментом. Анатолий Соломонович любил поэзию, но еще больше он радовался тому, что мог считать известного поэта Павла Антокольского в числе своих друзей. Этой радости он от нас не скрывал. Из его не совсем ортодоксальных для того времени критических интерпретаций мне запомнилось его мнение о Наташе Ростовой. А.С. усиленно внедрял в нашу голову мысль, что главная цель Толстого была показать стремление женщины к материнству, и превращение Наташи в неромантичную мать семейства и есть настоящая кульминация романа. Для молодых людей, воспитанных на советской романтике и на Александре Грине, эта мысль казалось вовсе несуразной. Одна ученица начала горячо возражать. Тогда А.С. произнес фразу, которая стала впоследствии крылатой, отчасти потому, что она звучала несколько двусмысленно: “Вы сейчас этого еще не понимаете, но потом поймете. В Ваши годы моя мама уже имела меня, чего и Вам желаю”.

Ю.Л. Слуцкий был нашим классным руководителем. Когда он размеренной походкой входил в класс, резвецы затихали, а некоторые девочки смотрели, как мне казалось, на учителя особенно пристально. Юрий Лазаревич кивал, класс садился по местам, урок начинался. И тут раздавался его спокойный бархатный голос, который пришелся бы вполне к месту для исполнения арии Евгения Онегина. Был этот голос больше похож на певца Георга Отса или на знаменитого советского диктора радио Юрия Левитана? Сказать трудно, но возможно и на того, и на другого. Не дрогнувшей рукой провел нас Ю.Л. через два критических года для формирования юношеского характера. А ведь для некоторых из нас переход из детства в несколько более взрослое состояние проходил не совсем гладко. Получил Ю.Л. однажды причитающиеся каждому по теории Энди Ворхола 15 минут славы, в данном случае всесоюзной. Но об этом – несколько позже. Много лет спустя, через 25 лет после моего отъезда из Союза, я снова попал в Питер и зашел в школу, теперь уже перевоплотившуюся в наследницу Анненшуле, и не школу даже, а лицей. Я нашел класс Слуцкого, единственного представителя тех далеких времен, кто еще продолжал учительствовать. Изумленные ученики увидели еще одного воспитанника их учителя, который, пожалуй, годился им в дедушки.

В школе тогда учились первые в истории 239-ой школы победители всесоюзных и международных олимпиад по математике и другим предметам, не говоря уже о дипломантах городских олимпиад. Не удивительно, что многие из них стали видными математиками и физиками. Некоторые добились выдающихся и даже исторических результатов в этих науках. Надо признать однако, что такой всемирной поп славы, как у Гриши Перельмана, никто из них не достиг. Но это, конечно, случай особый и другое поколение.

Несомненно, самой большой знаменитостью в школе в то время был не математик и не физик, ни даже будущие звезды искусств, а Наташа Кучинская. В 1965-ом году она была чемпионкой мира по гимнастике. Тремя годами позже она стала олимпийской чемпионкой в Мехико и получила от журналистов неофициальный титул “невеста Мехико”. Уже в школьные годы слава ее была такова, что в телевизионных развлекательных программах популярные певцы пели ей серенады. В школе она появлялась не часто, но мы заметили, как съемочная группа обосновалась однажды в нашем физическом кабинете. Документальный фильм о Кучинской, который вскоре вышел на экраны, показал ее сидящей на первой парте и с вдумчивым выражением лица внимательно слущающей объяснения нашего уважаемого Юрия Лазаревича Слуцкого. Звук урока при этом, правда, перекрывался воодушевляющей музыкой и вдохновенным голосом диктора.

Хотя я и мои друзья с Кучинской лично знакомы не были, по иронии судьбы она сыграла для нас однажды роль доброй феи. Наш выпускной вечер проходил в Клубе моряков, который находился на площади Труда рядом с Новой Голландией. После вечера мы гурьбой высыпали на улицу. Никаких официальных празднеств с феерическими шоу, таких как теперешние “Алые паруса”, тогда не было и в помине. Просто выпускники со всего города собирались к Неве и Дворцовой площади. Нам идти было недалеко, и очень быстро мы оказались у подножья Александровской колонны. И тут перед нами материализовалась группа серьезных ребят мускулистого вида. “Вы из какой школы? ” – спросил головной парень голосом, не предвещавшим особо теплых отношений. “Из 239-ой”, – настороженно ответил кто-то из нас. В течение нескольких последующих секунд напряжение выросло до такой степени, что казалось, в воздухе слышалось легкое потрескивание пробных электрических разрядов. И вдруг один из суперменов сообразил:  “Слушай, это ж где Кучинская учится. Я с ней тренировался. Не трогай их, ребята! ” И дикая команда опять растворилась в толпе. Насколько можно судить по информации в интернете, теперь Кучинская спокойно живет с семьей в штате Иллинойс.

В нашем классе учились тоже не только будущие математики и физики. Одной из ярких фигур в нем был Женя Рыжик, жизнь которого повернулась совсем по другому. Он был младшим братом учителя математики В.А. Рыжика, но его больше влекли литература и искусство. Атмосфера в школе для таких занятий была благоприятной. В основном эта деятельность была связана с клубом “Алые паруса”, который, я думаю, послужил предвестником теперешнего официального символа петербургских школьников. Были также турниры между командами, что-то вроде гибрида КВН и викторин эрудитов. Тогда был первый год перехода с 11-летнего образования обратно на 10-летнее, и выпуск предстоял двойной. Наш 10-ый класс должен был соревноваться со старшим 11-ым классом, как при поступлении в ВУЗы, так и в школьном турнире. Женя был капитаном команды 10-ых классов. Однажды кто-то предложил спросить у 11-классников значение астрономических терминов. Дело в том, что единственным предметом, который мы проходили, а они нет, была астрономия. Ее нам читал аспирант университета. Мы попросили их объяснить, что такое “альмукантарат”, и большие, сверхобразованные 11-классники встали в тупик (бьюсь об заклад, нынешние лицеисты этого слова тоже не знают). Поединок мы все-таки проиграли, ну да мы были на целый год младше и не такие ученые. После окончания школы Женя сначала учился в Железнодорожном институте, но потом все-таки последовал своему призванию, окончил Театральный институт и стал режиссером. Он работал с такими легендарными личностями, как Георгий Товстоногов и Марк Захаров. В начале 90-х годов он уехал с семьей в Америку. После нескольких лет нелегкой адаптации он поселился в Калифорнии, где нашел хорошую работу и, что не менее важно, группу старых друзей из 239-й школы. В этом краю расцветала культурная и театральная жизнь в среде бывших питерцев, и Женя активно в нее включился. К сожалению, несколько лет назад он погиб в автомобильной катастрофе.

Немного о себе. Учился я неплохо и закончил школу с золотой медалью. Но посвятить себя полностью фундаментальным точным наукам я готов не был. Поэтому я получил образование в той области, которая впоследстии стала именоваться computer science. Учился я в заведении, которое теперь называется СПбГУ ИТМО. Там, между прочим, существует успешная программа по подготовке к международным олимпиадам по программированию, которой руководит мой соученик по 239-ой школе и институту Володя Парфенов.

Постепенно я выяснил, что мой главный интерес – иностранные языки. В 1979 году я с семьей эмигрировал в Америку. Тогда уехать из России было далеко не так просто, как сейчас, но это совсем другая история. В результате отъезда мне удалось  побывать во многих странах и изучить языки этих стран. Моя математическая и программистская подготовка очень помогли мне в профессиональной жизни.

К 1998-му году как в Бостоне, где я живу, так и в других регионах Америки образовались группы выпускников разных лет. Связь стало легко поддерживать благодаря интернету, в особенности, когда Сергей Грибов, тоже живущий в Бостоне, создал интернет-сайт для выпускников. В мае 1998-го года в Бостоне состоялся первый всеамериканский, а по существу всемирный, слет выпускников школы. В ресторане “Одесса” присутствовало 200 человек. Обстановка была сюрреалистическая, потому что некоторые присутствующие не видели друг друга больше 30-и лет. Следуя примеру “американцев”, в тот же день в Кельне собрались выпускники, живущие в Западной Европе. Был сбор также и в Питере. Для слета я предложил изготовить специальную мемориальную футболку с изображением льва у дома со львами (но в очках) и с надписью “С подъятой лапой, как живые…” Как известно, этими словами и именно этих львов описывает Пушкин в “Медном всаднике”. Теперь эта футболка – антикварная редкость.

Ефим  Сомин, 1966, 10-6 класс

Бакрылов и вундеркинды (1964 год)

Я хочу рассказать о Владимире Васильевиче Бакрылове.  Теперь он предстаёт бронзовым монументом, а мы когда-то были одними из первых подопытных кроликов в его классе. Вообще времена были исторические, как теперь выясняется, но это, похоже, происходит с любыми временами по прошествии достаточного времени.

Когда Бакрылов в первый раз вошёл к нам в класс, нас поразила его голова. Седые волосы перемежались со слегка пожелтевшими клочками. Если добавить к этому суровый лик с квадратной челюстью, впечатление получалось довольно устрашающее. Слово, которое бессознательно пришло в голову, было почему-то «крокодил», хотя крокодилы зелёные, и челюсть у них скорее треугольная (это у аллигаторов она квадратная, но тогда я этого не знал; не знал я также, что вид волос Владимира Васильевича был наследием войны). Одним словом, не хватало только Тотоши и Кокоши на верёвочке. А потеть, как в бане, нам пришлось на его уроках без всякой мочалки. 

Большие требования Бакрылова к мелким деталям хорошо освещены в литературе, но надо сказать, что с нашим классом он получил особую возможность продемонстрировать свои таланты укротителя. Игрою случая, а может быть, не только его, в нашем классе оказался почти в полном составе математический кружок Дворца пионеров. Эта группа образовалась, когда члены её учились ещё в 7-ом классе и были разбросаны по всему городу, а во Дворце пионеров собирались под чутким руководством Бориса Бениаминовича Лурье, конечно же, сотрудника ЛОМИ имени Стеклова.  На следующий год Дворец пионеров нас выставил, и мы поменяли место встречи на Дом со львами. Львы нам понравились, и мы всей гурьбой решили поступать в 239 школу, успех каковой затеи и подготовил сцену для поединка Бакрылов – Кружок Лурье. Увы, неведомо для нас школу от львов на следующий год отлучили и перевели ровно на два года нашего там пребывания в исторический район Родиона Раскольникова. За какие преступления её так наказали, рассказано в воспоминаиях Славиной и Петрашеней. Что касается нас, отдельные личности, с немецким и французским языком, были рассеяны по другим классам (две-три заблудших души даже оказались в 30 или 38 школе), но все англичане, примерно 80% группы, попали в 9-6. 

Этикет на занятиях кружка Лурье заключался в том, что как только предлагалась новая задача, а часто и до конца изложения условия, половина кружка с криком «тривиально» бросалась к доске. Едва победитель первого забега успевал нарисовать на доске несколько меловых иероглифов, как вторая половина кружка с душераздирающим воплем «липа» низвергалась на временщика. Лурье не возражал: борьба с липой была его суровыми буднями. К удивлению вундеркиндов, Бакрылова им привести в восторг своей гениальностью не удалось.

Укрощение началось с первого же урока. В качестве введения в основы математики Бакрылов познакомил своих новых подопечных с двумя фундаментальными величинами: 2 и 4. Первое число было наиболее частой отметкой, получаемой вундеркиндами (хотя, впрочем, не только ими) в первые несколько месяцев девятого класса. Второе число было ни больше ни меньше как основная константа школьного обучения, отражающая количество углов в классном помещении. Чтобы наглядно продемонстрировать универсальное значение этой константы, Бакрылов, как правило, обеспечивал по часовому-вундеркинду в каждом углу к концу урока математики.

Будет неверно однако сказать, что воспитание молодого поколения сводилось к сухим цифрам. Владимир Васильевич очень даже  мог привлечь гармонию на помощь алгебре. Провидя будущее школы как лицея, он старался дать ученикам разностороннее классическое образование. Так, развивая учение философов древней Греции, он открыл нам поразительную истину, что «в одну и ту же реку нельзя войти даже и один раз». Это кажется сейчас очень верным, ибо и мы, и школа менялись каждый день, пока мы там учились. Уважал Владимир Васильевич лингвистику. Его любимым выражением было «по-турецки с вами что-ли разговаривать?».  Послушав по радио большого друга Советского Союза Назыма Хикмета, читавшего свои стихи, зовущие на борьбу за светлое будущее, по-турецки, я должен был признать, что турецкий язык пришёлся бы в самый раз для обучения нашего класса уму-разуму. Не пренебрегал наш математик и физическими упражнениями. В тех редких случаях, когда он покидал класс на несколько минут, по возвращении он нередко находил разнообразные формы спортивной подготовки, в особенности к популярному тогда скалолазанию. За неимением скал шли в дело стены класса. Проявляя глубокое понимание наших устремлений, Бакрылов называл эти разминки «преодолением вертикальных преград» и разрешал молодым скалолазам оставаться у облюбованной ими стенки до конца урока.

Но больше всего запомнилась роль изящной словесности. Владимир Васильевич был, среди прочего, большим поклонником, а следовательно, и знатоком поэмы «Евгений Онегин». Он часто любил повторять, что «мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь», намекая на необходимость как минимум солидного лицейского образования. Понятное дело, никто не хотел быть похожим на неудачника Евгения и окончить свои дни лишним человеком. Это подстёгивало, в особенности перед контрольной. Гастрономические места из Пушкина, да и других поэтов, тоже пользовались большой популярностью. Вообще, когда речь заходила о гурманстве, лицо Бакрылова оживляла неожиданная улыбка, он причмокивал, прицокивал языком, прищёлкивал пальцами и описывал лакомства так аппетитно, что несчастный страдалец у доски нe знал, от чего мучиться больше – от внезапного приступа голода или от страха перед нерешённой задачей.

Уже второе полугодие девятого класса было несколько скучнее. Редко когда больше чем в одном углу стоял Бакрыловский часовой. Поредели и ливни двоек, перешли в моросящий дождик, а иногда даже проглядывало сквозь тучи солнце положительных отметок. Зато ученики 9-6 постепенно приобщались к цивилизации и могли уже при случае дать определение отличий страсбургского пирога от лимбургского сыра, подкрепив его цитатами из основоположника русской литературы …

Прошли годы, и многое память не сохранила. Ясно запомнилось одно: в том, что мы получились такими, а не какими-нибудь другими, громадная роль принадлежала Владимиру Васильевичу Бакрылову. Ах да, чуть не забыл: оказалось, что его преподавание математики, строгое и глубокое, наложило отпечаток на всех нас вне зависимости от степени вундеркиндства или дальнейшей карьеры в точных науках. Но этот вывод, как говорится, тривиален.