Станция "Крынки"

Натан Фирун

Я знаю, что попытка написать про один из многочисленных эпизодов войны участником, которых я был, обречена на неудачу. Я не писатель, я читатель. Почему я выбрал именно этот эпизод? Наверное, потому что в нем содержатся загадка, разгадки которой я никогда не узнаю.

Зимой 1943-44 г.г. полк, в котором я служил (209 Гвардейский артиллерийский полк 3-ей Гвардейской артиллерийской дивизии), дислоцировался в районе Витебск – Орша. Война была позиционной, и при безуспешных попытках наступления, а они периодически предпринимались, мы несли  значительные потери. В конце декабря началось общее наступление и в очередной сводке Совинформбюро, было сообщено: В течение 26 декабря наши войска на ВИТЕБСКОМ направлении продолжали наступление и с боями заняли более 60 населённых пунктов, в том числе … железнодорожную станцию КРЫНКИ. Эта станция была  расположена невдалеке от деревни и совхоза Крынки. Я не знаю, имела ли эта станция какое то тактическое значение, но через несколько дней после этого сообщения, немцы станцию отбили. Командование фронтом не захотело сообщить в Москву о потере станции и дало приказ, немедленно “любой ценой” вновь овладеть станцией.

Первый раз станцию взяли с хода, без особых потерь, во второй раз ее брали с трудными боями и большими потерями. В результате станцию, как было приказано, отбили. Но  как? Одноколейная железная дорога на Крынки  шла по болотистой местности, на довольно высокой, выше человеческого роста, насыпи. Вот эту насыпь, с разрушенным рельсовым путем, и саму станцию с разъездом мы и взяли. А справа и слева от насыпи и вокруг станции оставались немцы. Образовался пятикилометровый “палец” (это название не я придумал), заканчивающийся  разъездом, небольшим зданием станции и еще несколькими уцелевшими строениями. Этот палец днем и ночью простреливался немцами с обеих сторон, а сама станция – с трех сторон. На завтра после повторного взятия станции, командира 2-го дивизиона (майор Матыньян Саракиз Карапетович), и меня, командира 6-ой батареи, вызвали в штаб полка и отдали приказ установить батарею на станции “для поддержки пехоты”. Вместе с нами был вызван командир 1-го дивизиона и командир 3-ей батареи старший лейтенант Жуйков Владимир Сергеевич. Я должен был установить батарею на станции справа от железной дороги, а Жуйков – слева. Нам показали на карте места, где надо было установить батареи, но никаких данных о расположении пехоты, которую мы должны были поддерживать в  штабе не было. Сказали – разберетесь на месте.

Вместе с командиром дивизиона, мы отправились в штаб дивизиона, чтобы решить, как и когда передислоцировать  батарею в Крынки и где ставить орудия. Ни на один из этих вопросов ответа не было. Нужен был “передовой разъезд”, (так называется артиллерийская разведка маршрута и места установки батареи), но днем его осуществить было невозможно. Оставалось ждать сумерек, тем более что зимой они наступали рано. Я снял батарею с боевой позиции и переместил ее в район начала “пальца”. Часов в 5 вечера я с командиром взвода управления и двумя разведчиками и моим ординарцем (Байназаров Базархан Байназарович) отправились в Крынки. Первый вопрос решился просто. В штурме Крынок принимали участие танки, они прошли и ушли обратно справа от насыпи. После них осталась довольно хорошо уезженная траками промерзшая колея, простреливавшаяся только с одной стороны. В метрах 100 от насыпи, пехотой были отрыты отдельные окопчики, а в самой насыпи множество норок “для сугрева”.  Расположившиеся в них солдаты только недавно прибыли и ничего об обстановке и даже о том, где располагаются их командиры не знали. Не знали они, далеко ли находятся немцы. На самой станции никакой ясности нам установить не удалось. С правой стороны за станцией сохранилось кирпичное двухэтажное здание школы, а за ней был пустырь, на котором можно было  поставить орудия, но куда они смогут стрелять прямой наводкой, определить в темноте было невозможно. А другого места не было. В школе был подвал, и в нем можно было временно расположиться мне с управленцами. Где и как проходил передний край, где можно расположить наблюдательный пункт, и как связаться с пехотой было не ясно. В целом ничего особо необычного в сложившейся обстановке не было. Обычная  неразбериха после наступления, когда заменяются части, понесшие большие потери при наступлении  на свежие.

Мы быстро вернулись обратно, и я на свою ответственность, принял рискованное решение пока в Крынки  взять только 2 орудия (один огневой взвод), вместо командира взвода управления с его взводом взять двух толковых разведчиков и двух связистов. А все дальнейшее решить и согласовать со штабом дивизиона на завтра, в зависимости от обстановки. Я взял два Студебекера с орудиями и боезапасом и управленческий Форд, и мы двинулись. Большой надежды провести без потерь шумящие машины мимо рядом расположенных немцев не было. Но все обошлось, немцы время от времени пускали осветительные ракеты и постреливали, но не прицельно, а скорее для порядка. В Крынки мы прибыли без потерь. Так как укрыть машины было негде, то я решил вернуть их обратно. (Машины надо было беречь. Потерянное орудие заменяли, а машину – нет, и приходилось возить 4 орудия на трех, а то и двух машинах). Возник вопрос, отправить передки от орудий вместе с машинами или оставить их у орудий. Я почему-то решил их оставить. В дальнейшем, это оказалось важным. На каждом передке хранилось по 6 снарядов со шрапнелью, которые никогда нами не использовались. Мы все, включая орудийный расчет, расположились в подвале школы, там было сухо и тепло без печки. Вход в подвал был с переднего (фронтового) бока школы. Снаружи оставались трое часовых –  два у орудий и один при входе в подвал. Штаб дивизиона дал мне связь. С батареи принесли термос с едой. И я был вполне доволен проведенной операцией, даже не подозревая того, что нас ожидает впереди.

 Когда начало рассветать,  я пошел посмотреть, как стоят орудия, где пехота и как установить с ней связь. Школа была расположена на небольшом возвышении, и орудия могли простреливать более низко расположенную перед ними местность. Копать блиндаж для орудийного расчета было нецелесообразно, так как школа с подвалом была близко. Достаточно было соединить выход из повала с орудиями траншеей. Однако никакого переднего края, ни нашего, ни немецкого, мне обнаружить не удалось. Но к этому времени совсем рассвело, хождение пришлось прекратить и, как общепринято в обороне, все затихло до вечера. Я пошел посмотреть школу, вход в нее был со стороны железной дороги. Немцы на первом этаже устроили в ней конюшню. Об этом свидетельствовали лежащие там две убитые лошади с разбухшими животами. Лошади были пристрелены. Зачем это понадобилось немцам, ведь их можно было увести? На морозе вони от лошадей не чувствовалась. На втором этаже была расположена библиотека с сохранившимися книгами. Я посмотрел книги, нашел томик Ростана, и взял его почитать. (С этим томом я не расставался до последнего ранения).  Там же была учительская и классы с поломанной мебелью и выбитыми окнами. Со второго этажа хорошо просматривалась вся местность кругом, но располагать там основной наблюдательный пункт было нельзя, так как в случае боя, он был бы немедленно уничтожен. Без каких либо происшествий мы продремали до вечера. И когда стемнело,  я с ординарцем отправился на поиск пехоты, которую мы должны были поддерживать. Выйдя, мы обошли наши орудия, и тогда я заметил впереди в метрах в ста пятидесяти искры которые, по всей видимости, летели из трубы печки в каком-то укрытии. И мы пошли туда. Действительно скоро обнаружилась неглубокая траншея и вход в  блиндаж. Блиндажи на переднем строят так, чтобы вход в них был с тыловой стороны. Значит блиндаж наш. Вход был завешен  плащ-палаткой, я отогнул ее, шагнул внутрь и увидел там двух немолодых немецких офицеров.

Я пишу эти нескладные строчки, вспоминаю детали и начинаю волноваться. Беру с полочки курительную трубку и начинаю ее сосать. Я бы закурил, но дома нет ни табака, ни спичек или зажигалки, уже несколько лет как я после инфаркта бросил курить. (Кстати, в то время я уже курил трубку). Так вот, тогда я не волновался, я испугался, но не так чтобы уж очень сильно. Блиндаж был большим и хорошо освещенным, не горящим телефонным проводом (как в пехоте) или самодельной бензиновой лампой (как у тех, у кого есть машины), а электрической переноской. Немцы увидели меня, и их реакция была очень похожа на мою – удивление и испуг. Я был в полушубке, а пистолет на ремне под ним, немцы были в рубашках с подтяжками и тоже без оружия. Эта немая сцена длилась несколько секунд. Сзади на меня напирал ординарец, он тоже хотел войти, и я ему тихо сказал – здесь немцы – и начал пятиться. Плащ-палатка, занавешивающая вход упала, и мы не могли видеть того, что там происходит. У ординарца был в руках автомат, он мгновенно все понял, обошел меня, направил автомат на вход. Я сказал ему – уходим тихо – и мы, пятясь, вышли из траншеи и быстро вернулись к своим орудиям. Нам ничего не стоило расстрелять немцев, но я этого почему-то не сделал. Все было тихо, никакой немедленной реакции со стороны немцев не последовало. Стало очевидно, что ни нашей, ни немецкой пехоты между школой и немецким блиндажом нет. С правой стороны дороги часть моей батареи и какие-то немцы одновременно занимали станцию.  Ни мне, ни им ввязываться сейчас  в ночной бой смысла не имело. Надо было принимать решение. Первое, что я сделал, попросил ординарца пока никому не рассказывать о том, что мы увидели. Второе – я оттянул орудия поближе к школе, так чтобы выкопанная нами траншея проходила между ними, и приказал зарядить орудия картечью. Что бы я стал делать, если бы отправил передки вместе с машинами? И, наконец, самое важное, я решил, что бы не оказаться в ловушке, пробить в кирпичной стене  второй выход из подвала в сторону к станции.

Теперь, через много лет, я понимаю, что к этому времени у меня уже накопился некоторый боевой опыт. Следующие сутки подтвердили это. О сложившейся обстановке я доложил в штаб дивизиона, но никаких дополнительных указаний не получил. Я очень настоятельно просил сообщить мне сведения о дислокации строевых подразделений на станции, но на эту просьбу последовал ответ: “У нас этих сведений нет, решай все на месте”.

Всю ночь мы, стараясь как можно меньше шуметь, пробивали второй выход из подвала в ручную вытаскивая кирпич за кирпичом. В качестве еды с батареи нам прислали пол термоса концентрата “суп пюре гороховый”. По-видимому, полагая, что варить мы его будем на месте. На 16 человек это была более чем недельная норма. Так как развести огонь для варки было невозможно, мы жевали концентрат всухомятку. Было вкусно, но после очень хотелось пить. Все попытки найти воду не увенчались успехом, водонапорная башня, питавшая водой станцию была давно разрушена, колодцев мы не нашли, и снега после боев нигде не было. Примерно в полдень мне сообщили страшную весть. Сначала сам факт, а потом подробности. Жуйков поставил свою батарею, как было приказано, слева от железной дороги. Там был большой немецкий блиндаж и хорошее место для батареи. Утром он выставил четырех  человек в охрану у орудий и при входе в блиндаж, а батарею собрал в блиндаже, что бы поесть. Немцы тихо сняли охрану, перерезали телефонный провод, заблокировали весь личный состав в блиндаже и предложили выходить по одному и сдавать оружие. Когда Жуйков отказался, они через трубу от печурки и вход бросили в блиндаж несколько дымовых шашек. Люди стали задыхаться. И тогда Жуйков решил прорваться с боем. Один боец был убит, несколько человек, в том числе Жуйков, были ранены, А остальных разоружили. Вся операция была поведена на свету, почти бесшумно. По всей вероятности ее осуществили не тотальные немцы, а какое-то специальное подразделение. Всех людей, включая раненого Жуйкова, немцы увели с собой. А убитого и трех раненых солдат оставили. От них то и стали известны все подробности. Из разговоров немцев было ясно, что телефон они прослушивали и знали, что все ушли в блиндаж обедать. Орудия они тоже вывели из строя профессионально, вывинтив пробки из противооткатных устройств и накатников и спустив жидкость, а машины угнали. За пол часа, практически без боя, батарея Жуйкова перестала существовать.

Когда я все это услышал, вот тогда мне по-настоящему стало страшно. Я как-то мгновенно понял, что никто ничем нам помочь не сможет. (Такие случаи мгновенного понимания случалось со мной и в моей послевоенной жизни, при совершенно других обстоятельствах и совсем другому поводу). Теперь наша судьба целиком зависела только от планов немцев. Мы практически были обречены. Потихоньку всем все стало известно и о немецком блиндаже рядом с батареей и о судьбе батареи Жуйкова. Мы закончили второй выход из подвала. Весь личный состав разделили пополам, половина отдыхает в подвале, половина на часах на воздухе. Я отлично понимал, что этот второй выход, практически ничего не менял в нашем положении. Если немцы решат нас взять, они не пойдут в лоб на батарею, а прежде всего обойдут никем не обороняемую школу и обнаружат наличие второго выхода. А тут началось очередное испытание. Мы были без воды. С батареи нам послали солдата с термосом с водой, но на “наше счастье”, по дороге термос прострелили и он принес всего несколько кружек воды. А потом дорога на станцию начала по ночам интенсивно простреливаться, и нам вообще нельзя было ничего доставить. С большим трудом, ценой нескольких раненных дивизион сохранял с нами связь.

Немцы по ночам стали интенсивно освещать район школы ракетами. Несколько не догоревших осветительных ракет, не знаю случайно или преднамеренно, упали на крышу школы и подожгли ее. Представьте себе, люди находятся в подвале здания, а здание над ними горит. Пожар освещает орудия. Но все это оказалось не страшным, школа за  ночь выгорела, но не рухнула, а в подвале стало лишь немного теплее. Все-таки зима. Я по Ленинградской блокаде знал, что такое настоящий голод, а в Крынках я узнал, что такое настоящая жажда. Во рту становится сухо и кажется, что язык распух, каждый глоток вызывает боль. Даже моргать становится больно. Весь организм переполнен одним желанием – пить! Я по телефону просил, чтобы нам прислали воды и метров 30 шнура. Командир дивизиона был удивлен этой просьбой. Он, полушутя, спросил меня – ты что, повеситься собираешься?  Я объяснил, что шнур нам нужен, чтобы мы могли дать первый залп  картечью, не подходя к орудиям, дернув за шнур из траншеи.Я не знал, сколько времени мы можем так продержаться, когда круглосуточно смертельно опасно. Но люди держались очень хорошо, и хотя мы все были на пределе, никто не спрашивал, как быть дальше и когда нам пришлют подмогу?

Так прошла неделя, почти без воды, все остальное кроме жажды становилось второстепенным. На 11 день пребывания в Крынках неожиданно часов в 12 ночи, часовые услышали шум машин, по тревоге мы все выскочили наружу и заняли свои места для обороны. Но неожиданно увидели солдат нашей батареи и командира дивизиона. Вечером был получен приказ о передислокации полка и принято решение о нашем отзыве из Крынок. Командир дивизиона решил ничего нам не сообщать по телефону. После случая с Жуйковым он не был уверен, что телефон не прослушивается. Мы тихо на руках по очереди откатили орудия к машинам. Через час, без каких либо потерь, мы были уже вне опасности. У меня было впечатление, что немцы решили нас выпустить без боя. Они не знали точно, сколько нас, что мы собой представляем и зачем мы здесь. Они боялись нас не меньше чем мы их. Мой управленческий форд остановился около колонки с водой, я пил и не мог напиться, потом скинул полушубок, и на морозе умывался холодной водой, которая к моему удовольствию текла за шиворот. Мне казалось, что кожа тоже впитывает воду. В машине я выпил кружку водки, и после такого “купания” на морозе даже насморка у меня не было. А о том, что мы чудом выбрались живыми из  Крынкок, я не думал. Никаких потерь, кроме двух легко раненных при доставке нам еды, батарея не понесла. Никто не был наказан за потерю батареи Жуйкова, никто не был представлен к награде или отмечен в приказе. Когда я заикнулся о награде для своих солдат, командир дивизиона сказал: “Скажи спасибо за то, что никого не наказали за то, что ты самовольно оставил в тылах половину батареи и все машины”. А я то думал, что никто этого не заметил. Тогда это мне показалось обидным. Теперь я понимаю, по тем правилам, ни о каких наградах и речи не могло быть. Мы никого не убили, ничего не захватили, не понесли потерь. Вот если бы мы убили тех двух офицеров и потеряли более половины состава и хотя бы одно орудие, тогда совсем другое дело – героизм налицо. 

 Старший лейтенант Жуйков, красивый мужчина лет тридцати был опытным командиром батареи. Я его плохо знал, он служил в другом дивизионе и прибыл в полк уже на фронте, вероятно из госпиталя. Он был культурным человеком, всегда чисто и аккуратно одетым (это совсем не просто в полевых условиях), на совещаниях в штабе полка держал себя независимо, остроумно шутил. Наверное, он был откуда-то с Волги, так-как заметно окал. Один раз я спросил начальника штаба полка (майор Кулик Александр Иванович, очень опытный кадровый офицер), нет ли каких сведений о судьбе Жуйкова и его солдат. Вопрос был риторическим. Батарею  Жуйкова потихоньку восстановили, это была единственная батарея в полку на  отечественных машинах. О новом командире батареи в штабе говорили: “Не Жуйков”.

Через несколько дней нас перебросили на другой участок фронта. Но как-то, мой ординарец, вдруг спросил меня: “А здорово вы тогда испугались, когда увидели что в блиндаже немцы?” Я ответил, что не очень. Тогда он спросил: “Чего ж вы стали таким белым?” Я подумал и сказал: от неожиданности. Помолчав, он сказал – зато потом, когда нам всем стало страшно, вы действительно не боялись. Если бы он знал… Во всей этой истории сплошные загадки. Ведь немцам ничего не стоило перерезать “палец”, окружить школу и без труда нас уничтожить. Еще проще было уничтожить батарею на марше, в момент вывода батареи из Крынок. Какой дурак приказал поставить в Крынках две артиллерийские батареи, вместо того, что бы направить туда батальон пехоты?  Уже после войны, у меня возникла такая гипотеза. Возможно, в Крынках было расположено какое-то важное немецкое штабное подразделение. А при бегстве из Крынок, там были оставлены ценные для них документы?  Потому они и отбили Крынки. Может быть, нас выпустили из Крынок в благодарность за то, что я не убил тех двух немецких офицеров?

Когда после войны мне попадались книги Ростана, то обязательно вспоминал станцию Крынки, где я впервые начал читать Сирано де Бержерака, и то, что произошло на этой станции в январе 1944г. Даже в Крынках я читал.

Интересно, что сейчас на станции Крынки. Конечно, давно зарыли траншеи, разобрали блиндажи и землянки. Восстановили водонапорную башню и станцию. Наверное, отстроили школу, там учатся дети. И никто даже не догадывается о том, что произошло на этой станции во время войны. Как и на тысячах других станций и населенных пунктах.

И последнее, зачем мне захотелось написал имена людей, о существовании которых теперь никто уже не помнит? В знак того, что я их помню.