ФРАГМЕНТЫ

Вместо биографии

Натан Фирун

И о годах прошедших, как о воде протекшей, будешь вспоминать… 

Книга Иова

Март, 2000 и позже…

                                                   

Наступает время, когда если я хочу что нибудь написать о своих предках и о своей жизни, то это надо делать, потому что “потом ” может уже не быть.

Я знаю, что не умею писать, и меня это никогда особенно не огорчало. Мало ли чего я не умею. Я никогда не страдал графоманией. Когда стало нужно, я научился писать технические отчеты, технические статьи и даже технические справочники, считая идеальным вариантом такого текста: формулы, графики, таблицы и поясняющие и связывающие их слова. (Тогда я еще не знал афоризма Ст. Е. Леца – “Слова всего лишь пробелы между цифрами”). Но и такие работы я писал только по необходимости  (их набралось около сотни).

Вообще писать для меня мука, особенно на чистом листе. Легче писать на обратной стороне уже исписанного листа. Мне очень нравится афористическое высказывание испанского поэта Хуана Ромена Хименеса  – “Если тебе дали линованную бумагу, пиши поперек”. Я так делал, хотя не знал этого афоризма.

Только один раз, уже после 50-ти лет, мне самому захотелось написать книгу о своих взглядах на метрологию как науку, связывающую математику и естественные науки, разрабатывая правила получения чисел. Я придумал название – “Сумма метрологии” (сумма в смысле – сущность), составил план, написал  введение, три первые главы и несколько параграфов из других глав. Но закончить эту работу мне не было суждено…

Мне нечего оставить после себя, поэтому грустно думать, что пропадет, то единственное что у меня еще есть, мое единственное богатство – моя память. Но не обо всем, что я помню, я в состоянии написать, да и помню я меньше чем было. У меня хорошо сохранилось зрительная память, но эти воспоминания  я даже очень плохо описать не могу. Многие люди умеют рассказывать о своей жизни последовательно, связано, а моя память хранит только огромное количество отдельных фрагментов (по большей части, никому не интересных, а иногда и мне не нужных). Я и буду писать об отдельных людях и событиях.

Я не полагаю, что прожил свою жизнь достойно. И меньше всего мне хочется создать какое-то положительное впечатление о себе или оправдаться за ошибки которые я совершал.  Я не испытываю такой потребности.

Я родился 19 марта 1924 г. в Киеве. В том году это был первый день еврейского праздника Пурим – “День когда увеличивается радость”. Родители считали это добрым предзнаменованием и всегда отмечали мой день рождения по еврейскому календарю в первый день этого праздника. Я полагаю, что они не ошиблись. Меня назвали в честь моего прадеда по отцовской линии Натаном. Я прожил долгую, и хотя порой и очень трудную, но интересную жизнь.

 Меня удивляло, почему у других детей день рождения отмечают в один и тот же день, а у меня в разные дни. Папа мне объяснил, что дело тут в календарях, – мы живем по еврейскому календарю (календарной проблемой я интересовался всю жизнь).

Через 61 год в этот же день, по григорианскому календарю, родился мой младший внук Бен (Бенджамин), который  во многом похож на меня.

Мои  мама и папа были из раввинских семей. Отец матери Янкель Гершзон, жил в Бердичеве, он получил раввинское образование, но много лет проработал бухгалтером на мельнице. Основы бухгалтерии он освоил самостоятельно. Бабушка умерла рано, и он один вырастил двух дочерей. Он умер во время голода на Украине в 33 г. На мельнице каждый день мололи зерно, и дедушка мог взять горсть, чтоб не умереть с голода. Но он не мог взять чужого.

Его младшая дочь, моя тетя Соня, певунья и хохотунья перед войной жила с семьей в Киеве. Ее муж – Абрам Торговецкий в конце 30-х годов был чемпионом Украины по шашкам. В самом начале войны он ушел добровольцем в армию и больше о нем вестей не было.  А моя тетя с маленькой дочуркой Аллой были убиты в Бабьем Яру.  Кроме меня теперь о них никто не помнит.

 А второй дедушка Исроэл Фирун (Фирон), никогда “нигде не работал”, он, как и его отец, и дедушка, и прадедушка был ученным равином-каббалистом и почитался как цадик.  Спал 4 -5 часов, а все остальное время молился и занимался каббалой. Он верил, что в Торе зашифрованы все знания о нашем мире, надо только научится их читать. В детстве я как-то нашел в нижнем отделении буфета много больших и толстых книг. Все они были от корки до корки исписаны, и состояли из очень аккуратно написанных строчек текста и следовавших за ними столбиков букв. На мой вопрос, что это такое папа сказал,  что это написал дедушка, это каббала, а буквы в столбиках это цифры.  Потом я узнал, что это были черновики, а оригиналы после смерти дедушки, папа с большим трудом переправил в Палестину.  Может быть, в одной из синагог Израиля и по сей день, хранятся эти рукописи.

Недавно я прочел несколько статей о том, что в 1994 г. один израильский математик, используя компьютер, расшифровал тайный код Торы! И действительно прочел в Торе много очень неизвестного. Я постарался разыскать подробности, прочел десяток статей об этом  и нашел книгу Майкла Дрознина. Вполне вероятно, что мои предки  были не так далеки от истины! Кто знает?

О происхождении  фамилии Фирун. На еврейском она пишется Firohn), по-русски  Фирун  или Фирон. Эта фамилия возникла во времена “кантонистов”. Тогда, если у родителей был один ребенок, то его в кантонисты не забирали. В семье моих прапрадедов было два мальчика и они решили одному из них изменить фамилию. Так как они были каббалистами, то для новой фамилии  выбрали не смысловое, а кодовое слово. Может это был числовой код. Я не знаю.

Возможно, по наследству меня всегда привлекали задачи связанные с числами (о простых числах, о пифагоровых тройках чисел, о случайных числах и вообще численные методы, например,  проблема приближенных вычислений). В детстве у меня были счеты (по моей просьбе их купил мне папа). Потом, начиная со старших классов – логарифмические линейки.  После войны – трофейный арифмометр, затем различные калькуляторы,  от самых простых до программируемых и, наконец – компьютеры (первоначально как средство вычисления).

Дедушка жил в местечке Червонное недалеко от Житомира. Один раз меня туда возили и память об этом, одно из первых  воспоминаний детства. Деревенский домик с русской печью, в которой каждую пятницу утром бабушка пекла очень вкусно пахнущий хлеб. Маленькие комнатки с маленькими окнами со ставнями, которые вечером закрывали, а утром с грохотом отпирали. Дедушку я боялся, этот страх был вызван почтением к нему  всех окружающих. Когда он шел по улице, все ему кланялись и уступали дорогу. А бабушка меня баловала, она пекла для меня в печи медовые кихелах (подушечки).

У нас дома хранилось много столового “фамильного” серебра, с надписями на иврите. Папа мне объяснил, когда к дедушке приезжали за советом, а приезжали со всей Украины, то обычно его благодарили серебряными монетами. Дедушка полагал, что его знания от Бога, и тратить эти деньги на жизнь нельзя. Когда эти монеты накапливались, их отдавали местному ювелиру, и тот переливал их в красивые бокалы и подставки к ним с гравировкой и памятными надписями. Семью кормила бабушка, был огород и корова. Мой папа рассказывал, что никогда не видел, как бабушка ложится спать, и как она встает, потому что когда он засыпал, она еще работала, а когда просыпался, она уже была на ногах.

     В 1926 г. наша семья должна была уехать в Палестину, все документы были оформлены и разрешение  получено.  Но  тут  заболел  дедушка.  Старшие  дети  Сема,  Броня  и   Наум  уехали, а Рахиль, Цаля и я с родителями, остались ждать выздоровления дедушки. У дедушки оказался рак горла, он курил трубку, (потом мой папа курил трубку, а потом и я). Когда дедушка  умер, уехать уже было невозможно (знакомая картина). Сема и Наум  вернулись домой в Киев, а Броня осталась в Палестине (сейчас в Израиле живет ее дочь Илона с семьей). Как сложилась бы наша судьба, если бы мы уехали?  Интересно, что “во всезнающих органах”, никаких следов этих событий не осталось.

      Когда папа привез больного дедушку в Киев, что бы показать врачам, он впервые увидел трамвай и спросил, как он ездит. Папа как умел, объяснил ему про электричество. Дедушка промолчал, а через несколько дней сказал, – “Это от дьявола”. Когда папа рассказал мне это, я рассмеялся. Папа был очень обижен, он знал, что его отец глупостей не говорил. На старости лет я понял, что от многих человеческие открытий, как будто бы полезных и нужных людям, прямая дорога к уничтожения жизни на земле. Возможно, что технического “прогресса” избежать нельзя, но в нашем мире это все равно, от дьявола.

     Диагноз врачей от дедушки скрыли, но это был не тот человек, от которого можно что-то скрыть. Он сказал, что хочет умереть дома, и попросил отвести его в Червонное. Когда дедушка умер, папа залез в долги и купил маленький мешочек с горстью земли из Иерусалима, его положили дедушке под голову. Когда рассказывали о дедушке всегда говорили, об его уникальной памяти (например, он  наизусть знал Пятикнижие до каждой буквы и знака) и о том, что у него были маленькие кисти рук. Мой старший внук Илья в этом похож на своего прапрадеда, у него прекрасная память и маленькие руки.

Во время оккупации немцы уничтожили кладбище, где был похоронен дедушка. После войны Сема поехал туда и то, что было возможно восстановил.

Папа, заполняя анкеты в графе “Образование” указывал – неграмотный, он действительно плохо говорил и еще хуже писал по-русски. О том, что он закончил иешиву (закончившие иешиву получали “звание” равина) и бегло пишет на иврите и идиш, а также свободно читает арамейские тексты, он не писал. Когда во время войны папа писал мне на фронт письма на идиш, я их легко читал так как у него был четкий почерк (вероятно доставшийся ему от его отца и дедов). Любопытно, что письма на идиш тоже проходили военную цензуру, и иногда часть текста оказывалась вычеркнутой.

Когда папе нужно было пойти куда-нибудь по делам, он брал меня в качестве “переводчика”. Я каждый раз думал о том, как это трудно жить, не зная языка на котором говорят вокруг. Мне и в голову не могло прийти, что и на старости я буду в таком же положении, и мой маленький внук будет мне помогать. Когда я в детстве гулял с папой, мне приходилось все время бежать, он ходил быстро. Когда после войны я ходил с ним, он просил меня идти помедленнее.

В соответствии с еврейской традицией в четыре года папа начал читать со мной Пятикнижие на иврите и переводил для меня на идиш. Он показывал мне буквы и знаки гласных еврейского (ивритского) алфавита. Не могу сказать, чтобы мне это было очень интересно. Но так незаметно для себя я научился читать на иврите. Позже ко  мне приходил меламед (учитель), который научил меня писать. Еврейские буквы я писал аккуратно. А вот, слушать притчи из еврейской истории, которые мне рассказывал папа, я очень любил, большинство из них носило нравоучительный воспитательный характер. Я бы мог пересказать несколько из этих притчей, но не хочу делать это плохо. Позже в юности мне очень понравился Экклезиаст, и я его всю жизнь перечитывал, каждый раз, находя, что-то новое для себя, вот последняя находка: “Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не  останется памяти у тех, которые будут после”.

Просматривая отцовские книги я случайно наткнулся на книгу, которую, к моему величайшему удивлению я мог читать и понимать без отцовского перевода. Это был сборник стихов и прозы на идиш. От этой прекрасной книги и пошла моя любовь к чтению.

Уже после 55 лет у меня возникло желание перечитать Пятикнижие и другие библейские книги. Тогда я открыл для себя Книгу Иова и Притчи Соломона. Теперь эти книги я воспринимаю совсем по-другому чем в детстве и юности, мудрые вечные книги, просто надо научится их читать.

 У папы были очень красивые и очень выразительные карие глаза. Каким то образом, мы научились переговариваться  взглядами. Нам достаточно было посмотреть друг на  друга, что бы понять, что один хочет сказать другому. Папа меня никогда не ругал, он только укоризненно смотрел на меня. Этого было вполне достаточно.

По-русски я научился читать по кубикам с буквами в пять с половиной лет. Учила меня соседская девочка, ее звали Дина Гинзбург. Я без труда запомнил буквы, научился читать и составлять (из кубиков) слога. Но никак не мог научиться объединить слога в слова. Дина  сказала, что я идиот и прогнала меня. Я забрал свои кубики и обиженный шел домой и вдруг понял, как читаются слова. Я пришел в нашу комнату, взял русскую книгу  и стал ее читать. С того дня я испытываю потребность в чтении, потому что чтение доставляет мне удовольствие, а понимание всегда приходит ко мне внезапно, скачком. Удовольствие доставляло мне не только чтение художественной литературы. Я не могу забыть восторг от чтения книги “Жизнь насекомых” Жанна Фабра или даже такой работы как “Аналитическая геометрия” Н.Мусхелишвили.

Когда я стал стареть, то понял, что чтение это не просто удовольствие. Это тяжелый труд, от которого я получаю удовольствие. Теперь я уже не могу читать подолгу – устаю.

Начав читать по-русски, я не бросил читать на идиш. Тогда я узнал, что есть новый идиш. с советским алфавитом и орфографией. Мне показалось, что новый алфавит лучше, проще, но папа к этому новшеству относился  скептически. Когда я показал папе книгу на новом идиш, он сказал, что это уже настоящий жаргон. Книги на идиш издавались издательством “Эмес” (правда), так же называлась и выпускаемая в то время газета на идиш. Папа говорил “Дер наер эмес он а алеф енд он а соф”. (Алеф – первая буква ивритского алфавита, а соф – последняя, ее в новом алфавите упразднили, а в слове “Эмес” первой буквой стал аин, а последней самех. ). “Новая правда без начала и конца”, то есть ложь.

Интересно, что в 5-6 лет мне казалось естественным, что читать и писать надо справа налево. Тот  факт что в русском языке другие буквы меня не удивлял. Но когда мне сказали, что по-русски читают слева на право, я не мог понять зачем это нужно и полагал что это “неправильно”.

 До войны я много читал на идиш, а после войны лишь изредка. Но книги на идиш я покупать не перестал. Среди этих книг была повесть Казакевича “Ди грине шотунс” (Зеленые халаты), там Травкин был явно еврей. Через несколько лет я прочел, эту же книгу по-русски, под названием “Звезда”. Казакевич ее перевел и отредактировал сам.

Попробовал теперь читать на идиш – могу, но трудно. Читая в детстве Шолом  Алейхема на идиш, а потом  переводы на русский, я увидел, как много теряется при переводе. Тогда я решил переводить сам. К моему удивлению мои переводы оказались совсем никуда негодными и  я понял, что переводить очень сложно.  А проблемой переводов я интересуюсь до сегодняшнего дня.

О переводах. Литература написанная  на русском языке огромна, но она лишь крупица мировой литературы. Имеется множество переводов на русский язык иностранной литературы. Но что мы читаем читая переводы? Когда была возможность, я сравнивал оригинал и перевод или разные переводы одного и того же произведения. Иногда, это разные произведения. Позже я пришел к выводу, что  перевод без существенных потерь с одного языка на другой практически невозможен. Можно только изложить содержание, написанного на одном языке на другом языке и у такого изложения по существу уже два автора: автор оригинала и переводчик. (Очень квалифицированные переводчики, часто называют результаты своей работы – пересказом и такие пересказы могут быть лучше оригинала).

Недавно на интернете я прочел интересную работу о переводе Вини Пуха. Большую часть этой философско-лингвистической работы я не понял. Но понял идею ее автора, он при переводе сохраняет часть текста (слова, словосочетания, фразы) на языке оригинала, приводя в примечаниях подстрочный перевод и комментарии. Читать такой текст сложно, но зато удается лучше сохранить авторский замысел.

Когда я скачиваю с интернета материалы для моей библиотеки, а убираю все лишнее (OCR, spellchecks, format …), но всегда сохраняю данные о переводчике. При отборе произведений для включения в свою виртуальную библиотеку, я обязательно включаю в нее произведения для которых имеются несколько переводов (а иногда и оригинал). Компьютер позволяет осуществлять параллельное чтение. Это очень интересно, как будто читаешь разные произведения об одних и тех же людях и событиях.

 В последние годы я сделал подборку вариантов переводов “Непричесанных мыслей”  Станислава Ежи Леца и разместил ее на интернете. Этим я был занят более трех лет.  Я получил по  E-mail несколько  доброжелательных отзывов на эту работу, оказывается это не только мне интересно. Я и сейчас пополняю эту подборку, включив в нее польский оригинал и переводы на другие языки.

Почерк по-русски у меня всегда был плохой, возможно сказалось то, что сначала я научился писать по-еврейски,  может быть характер, а может быть и то и другое. После войны я зачем-то объяснял это ранением рук.

Когда мне впервые сказали , что 1+1=2, 2+1=3, 2+2=4 я задал странный вопрос – всегда? и получил ответ –  всегда! Я не могу объяснить, что меня тогда не устраивало в этом “всегда”. Через много лет прочитав у Багрицкого (Происхождение):

                                        …Ну как, скажи, поверит в эту прочность

                                       Еврейское неверие мое?

я подумал, может быть в этом было повинно – еврейское неверие. Но оказалось, что дело сложнее.

Уже занимаясь “научной” работой, я часто в доказательство того, что 1+1 не всегда равно 2, приводил такой пример: если взять 1 литр спирта и прибавить к нему 1 литр воды, то мы, вопреки ожидаемому, не получим 2 литра водки. Этот пример был понятен всем. А вот попытка объяснить то, что результат арифметических операций всегда! число приближенное, как правило, наталкивалась на непонимание.

Дома у нас при папе всегда был самовар, и он любил сам заваривать чай. Это был ритуал: сначала, с характерным звуком закипал самовар – говорили самовар запел. Затем подготавливался заварной чайничек, в него засыпался чай и заливался кипятком.  В заварной чайничек бросали маленький кусочек сахара рафинада, и он ставился на самовар. Теперь надо было выждать, и только после этого заварка наливалась в  тонкий стакан и заливалась кипятком из самовара. Перед тем как пить папа всегда смотрел на чай в стакане на просвет и любовался его красотой. Чай действительно получался очень ароматным и красивым. Чай папа пил только вприкуску, помногу стаканов в день. Я никогда не пробовал заваривать чай по папиному способу, это был только его способ. Теперь я пью чай из пакетиков и быстро растворимый кофе без кофеина. Это не чай и не кофе, они без естественного цвета, запаха, вкуса и тонизирующего действия, зато удобно и быстро. Как  все в моей теперешней жизни.

Сколько я себя помню в родительском доме, мама, накрывая к обеду, ставила на стол маленький графинчик с водкой (если была возможность, 56-градусной) и маленькую стеклянную  рюмочку, (хотя в доме были серебряные и хрустальные рюмки) и клала маленькую очищенную луковичку. Перед тем как начать есть, папа наливал себе рюмочку и после благословения выпивал ее и закусывал луковичкой. Я решил тоже попробовать, что бы быть “как папа”, было горько и не вкусно. Тогда я спросил папу, зачем он это делает, и получил ответ – “Для аппетита”. Этот графинчик и эта рюмочка пережили все превратности моей жизни и сейчас находятся в доме у моей дочери. Но только я один помню, для чего и как они служили много, много лет.

В Киеве у нас была большая квартира с балконом (гостиная, столовая, спальня, комнаты старших детей, большая кухня с русской печью и вьюшкой для самовара, кладовка, куда осенью завозили овощи на зиму), с парадным и черным ходом. В столовой висели стенные часы с очень мелодичным  боем. Под их бой я вырос. А в спальне висели два натюрморта, я всегда их разглядывал засыпая. При переезде в Ленинград папа ничего не взял из Киевской квартиры (некуда было брать), кроме часов. Раз в две недели (в Киеве и в Ленинграде) папа брал стул, подставлял его под часы, залезал на стул, открывал крышку часов, брал ключ и вставлял его поочередно в два отверстия на циферблате  (ход и бой) и заводил часы. Пока он был жив, часы всегда ходили. Последний раз я их видел в доме у Цали (и он вырос под их бой), но они уже не ходили.

 В Киеве папа иногда устраивал “благотворительный” ужин для артистов Киевского еврейского театра (в то время был такой). Из гостиной в столовую перекатывали пианино, раздвигали и накрывали стол. Поев и немного выпив, артисты пели еврейские, украинские и русские песни. Я помню эти вечера (мне было тогда 3-4 года) и мелодии и слова некоторых песен. Почему-то я запомнил веселого, небольшого роста артиста с гитарой. Возможно, сейчас его уже никто не помнит, а я его вспоминаю каждый раз, когда слышу мелодии песен, которые он пел.

                                         Среди миров, в мерцании светил

                                         Одной звезды я повторяю имя,

                                         Не потому, чтоб я ее любил,

                                         А потому, что мне темно с другими…

Я не понимал этих слов и воспринимал их как некоторое красивое звукосочетание, а через много лет я узнал, что это романс на стихи И. Анненского (1901).

И в Ленинграде на субботу или праздники папа иногда приводил из синагоги домой приезжих незнакомых людей, что бы покормить их.

В 30 г. папу в первый раз арестовали. Следствие велось в Ленинграде, куда его этапировали из Киева. Потом мама со мной тоже приехала в Ленинград. Папу обвиняли в том, что он “регулярно”  посещал в Петрограде митинги, организуемые какой то оппозицией. Он действительности из любопытства пару раз был на таких митингах около Эрмитажа. Он рассказывал мне, что слышал Троцкого и Зиновьева, которые  были блестящими ораторами. Как папа мне потом, через много лет, рассказывал он легко “вычислил” кто на него донес и сумел доказать  что не мог на них присутствовать, так как в это время он не был в Петрограде (те на которых он действительно был, он просто пропустил). Когда его освободили “За отсутствием состава преступления” папа решил остаться жить в Ленинграде. Папу арестовывали еще 2 раза “за золото” (мало вероятно, что вы знаете, что это такое), но каждый раз похудевший и осунувшийся он благополучно возвращался. Он верил, что его спасает Бог. Я тоже мог погибнуть множество раз, но тот же Бог спасал и меня, и я надеюсь, будет спасать моих внуков.

О своем отношении к советской власти папа говорил, что она похожа на женщину, – “с которой можно спать спокойно, но жить с ней невозможно” (неудачная попытка дословного перевода с идиш, когда теряется половина смысла и тонкая ирония).

Как-то, в 1937 г. папа задал мне странный вопрос – веду ли я дневник и есть ли у меня записная книжка? Я сказал, что дневник я несколько раз начинал вести, но каждый раз бросал, а записная книжка у меня есть. Тогда папа сказал, что надо и то и другое надо уничтожить. Не посоветовал, как обычно, а велел. Я был удивлен. И тогда он мне объяснил, что при аресте всегда делают обыск. Ищут, помимо прочего, дневники и записные книжки. Откровенные записи в дневниках используют для обвинения, а фамилии знакомых и друзей из записной книжки – для новых арестов.

После выхода из тюрьмы папа снял в Ленинграде на Литейном, дом 24 “угол” – часть кухни с окном во двор. Угол был отгорожен фанерными листами. Листы были не до потолка и все разговоры, шумы (примуса и керосинки) и запахи кухни были в нашем углу.

Когда я  выходил погулять во двор, мой еврейско-украинский язык вызвал у детей хохот, беззлобный, но обидный. Я стал следить за своей речью, и быстро научился правильно говорить по-русски, а грамотно писать так и не научился.

Подворотня нашего дома выходила на ул. Пестеля к площади перед  Спасской церковью (“Артиллерийской” – с трофейными пушками в ограде). На этой площади продавали мороженное, воблу, снетки (это такая маленькая  вяленая рыбка из реки Великой), мороженую Антоновку  (был такой сорт яблок). Все это стоило дешево и  мы “сбрасывались” и набрав 3-5 копеек покупали что нибудь – на всех. Ничего более вкусного я в жизни не ел!

Через год папа купил, (за деньги вырученные за нашу киевскую квартиру), комнату в этой же квартире, с двумя большими окнами на Литейный проспект.  У окон были большие мраморные подоконники, один из которых служил мне рабочим и письменным столом. (Уже в Бостоне я прочитал воспоминания И. Бродского, оказывается он  жил в этом же доме, но у них окна выходили на ул. Пестеля). Потом эту комнату папа разменял на две – большую на улице Каляева, дом 7 для нас (там у меня был свой, отгороженный шкафом, “угол” со столом),  и комнату для Рахили и Цали. (Наум с женой жили, к тому времени на Лесном пр.).

Еще на Литейном, ко мне в руки попал простой, но настоящий микроскоп, я его помню до каждой царапинки. Мой брат Цаля  привел его в рабочее состояние. Он работал слесарем лекальщиком в инструментальном цехе на заводе “номер 7”. Тогда это была единственная возможность заработать право на поступление в институт. (На этом же заводе много лет проработала бухгалтером моя сестра Рахиль).

Но как “по настоящему” работать на микроскопе никто из окружающих меня не знал. Я по собственной инициативе, никому не сказав, и ни у кого не спросив, пошел в детскую библиотеку в ДКВД (Дом коммунистического воспитания детей), что бы взять книгу “про микроскоп”. Пожалуй, это был мой первый самостоятельный поступок. В библиотеке меня спросили, сколько мне лет и умею ли я читать. Я сказал, что шесть и продемонстрировал приличное чтение вслух. В библиотеке не было книги о микроскопах (ее для меня нашли позже). А пока мне предложили почитать детские книжки. Сначала мне давали одну книжку, и я ее на следующий день возвращал. Тогда стали давать по 2-3 книги и когда я приходил за новыми, то меня просили рассказать их содержание. (Это недоверие меня обижало, но оказалось что, умение рассказывать о прочитанном мне очень пригодилось в школе).  Когда мне дали книгу о микроскопах, я очень долго не хотел ее возвращать. Это была небольшая книжечка, написанная знаменитым оптиком теоретиком и конструктором фирмы Цейс,  Эрнестом Аббе, с очень хорошими иллюстрациями. Эту книгу (в русском и немецком вариантах) я потом, с большим трудом раздобыл и рекомендовал своим сотрудникам как образец, для составления описаний и инструкций по эксплуатации к приборам, разрабатываемым в нашей лаборатории.

Я научился по этой книге работать на микроскопе и очень многое увидел и понял с его помощью. Способом “учится по книге”,  я пользовался всю жизнь. Удивительно, но всю жизнь освоение нового, даже свои “научные работы”, я выполнял тем же методом, что и освоение микроскопа в 6-7 лет! 

“Все мы родом из детства”, эту истину знали задолго до Экзюпери, просто он это красиво сформулировал. Все мы родом из прошлого. В 46 г. я шел домой из института, недалеко от нашего дома был завод производивший испытания авиационных двигателей. Когда я уже подходил к своей парадной, там включили двигатель, шум которого напоминал звук падающей бомбы. И я мгновенно лег на землю и прижался к ней щекой… Через 40 лет после окончания войны, мы отдыхали в Старой Руссе. В магазине спортивных товаров я увидел саперную лопатку и мне очень захотелось ее купить. Я задал себе вопрос, зачем мне саперная лопатка? И нашел только один ответ – а если придется окапываться. А о том, что я и все живущие рядом со мной старики, да и я в значительной степени “совки”, и говорить не о чем.

Я хорошо помню, свою первую библиотеку  и еврейку библиотекаршу, которая мне подбирала и выдавала книги, и вообще книги которые я тогда читал, хотя с тех пор прошло более 70-ти лет.

Я пытался рассматривать под микроскопом все, что попадало под руку. Однажды, за неимением других объектов, я взял капельку воды из стоящего “на моем окне” аквариума. То что я увидел, было чудом. Капелька была переполнена движением живых существ необыкновенной красоты. В течение многих лет я в различных вариантах повторял этот опыт. Когда я впервые увидел лапки, крылья и другие части тела мухи, а затем комара и стрекозы, я попросил в библиотеке книгу о насекомых. Мне дали “Жизнь насекомых” Жанна Фабра. Я до сегодняшнего дня полагаю, что мир, который описал Фабр, более фантастичен, чем любое из произведений научной фантастики.  (Я с большим трудом переслал эту книгу для Илюши, но ни он, ни позднее Бен читать ее не стали).

Когда, после отъезда детей, я поступил работать на метрополитен, мой начальник Владимир Григорьевич Цорин, чтобы хоть как-то скрасить мое существование, спросил меня какой прибор мне нужен, и я сказал что хороший микроскоп. Он купил для меня технический бинокулярный стерео микроскоп. Когда мне становилось совсем тошно я как в детстве рассматривал случайные объекты. Однажды,  в мою комнату между оконными рамами попала и погибла оса.  И я решил ее посмотреть. В хитиновом покрове брюшка у осиной талии имеется круглое отверстие. Оказалось, что отклонения этого отверстия от круглости (это технический термин) не превышает нескольких микрон (1/1000 мм). Разве это можно объяснить естественным отбором?

То, что я видел под микроскопом, вызывало у меня вопросы, на которые ни взрослые, ни доступные мне книги не могли дать ответ. Потом много лет я искал и находил ответы на эти вопросы. Ответ на последний из этих “детских” вопросов, о том, как же существует жизнь, если она так уязвима, я нашел в случайно купленной в 1988 г. (за 25 копеек) брошюре.  Сохранять живым объект под объективом микроскопа очень трудно, а во время войны я убедился в том, что и человеческая жизнь весьма уязвима.

Моими любимыми игрушками много лет были микроскоп, механический и радио конструктор. В микроскоп я “играл” до 41 г. Во время войны он пропал. После войны я купил себе хороший цейсовский исследовательский бинокулярный микроскоп и иногда работал на нем, но прежнего удовольствия это уже мне не доставляло. Перед отъездом я этот микроскоп подарил, не мог же я его продать.

В 7-8 лет я уже понимал, что вид того, что я рассматриваю под микроскопом, меняется в зависимости от того, как подготовить, окрасить, и как осветить препарат (сверху, снизу или сбоку). В то время, в Ленинграде, в Шереметьевском дворце  на Фонтанке (Фонтанный Дом), располагался “Дом занимательной науки” (его основал Я. Перельман) и я повадился туда ходить – вход бесплатный. Там был такой экспонат – куб на кардановом подвесе, грани которого были закрыты попарно цветными стеклами. Куб освещали автомобильной фарой (параллельный пучок света). В зависимости от того, на какую пару граней был направлен свет,  на экране возникало изображение тени круга, квадрата или треугольника. Экскурсовод спрашивал: что внутри куба? Когда одну из граней открывали, было видно, что там какая то  пирамидка. Это было выше моего понимания. Я рассказал об этом папе, он долго не мог понять, о чем я его спрашиваю.  Но когда  понял, то сказал мне (на идиш) что, конечно, то что мы видим, зависит от того, как мы на это смотрим, и привел несколько более понятных мне примеров.

 Мой микроскоп и этот куб во многом определил мое миропонимание и выбор специальности, а может быть и всю мою жизнь. Когда через много  лет  мои сотрудники спрашивали меня, как я нашел решение той или иной задачи, я им говорил что это очень просто, надо только найти, как на нее посмотреть. (При аналитическом решении, например – рационально выбрать системы координат, в которых будет рассматриваться исследуемый объект. Такой нестандартный выбор я эффективно использовал в своей кандидатской диссертации). А пирамидку я привез с собой в Америку и иногда  ее разглядываю и вспоминаю. После меня, ее выбросят (вместе с другими нужными и понятными только мне вещами), не догадываясь, зачем я ее хранил.

Много лет меня интересовал вопрос – как мы видим то что видим, и как мы слышим, то что слышим. Это очень интересно. (У меня была табличка с десятком вариантов записи крика петуха на разных языках, оказывается разные народы совершенно по-разному слышат эти звуки). О зрительных парадоксах много написано без меня.

У нас дома был электрический патефон. Папа коллекционировал еврейские пластинки. Иногда он тратил на это “большие” деньги. Так он где-то купил набор старинных пластинок кантора Сироты, изготовленный в Польше. Пластинки мы слушали всей семьей, а иногда я их слушал один. Исполняли еврейские песни Эпельбаум, Шульман, Любимов, Анна Гузик, Ирма Яумзен. Кто теперь помнит эти имена. Потом появились новые исполнители из Молдавии, Польши и Прибалтики. История с этим патефоном имела продолжение после войны, когда патефон уже не работал. Может быть я потом напишу об этом.

Трудно поверить, но появление и развитие бытового радио и телевидения,  произошли на моих глазах. Мой брат Наум был любителем радио с самого начала его появления. Он принес домой наш первый детекторный приемник с наушниками. А затем регулярно заменял их на более совершенные. А устаревшие отдавал мне. Так у меня было 3 детекторных приемника, которые хорошо принимали Ленинградскую радиостанцию РВ-53 и слабо несколько других. Я помню и  первый ламповый приемник Наума. Он стоял на табуретке, под которой располагались батареи (накала – в стеклянных банках и анодные – в картонных коробках). Лампы быки установлены открыто наверху и когда приемник включали они слабо светились. У приемника было много ручек и я не мог  понять как ими пользоваться. Наум написал для меня “инструкцию” – рисунок панели с ручками у каждой из которых стоял номер и стрелки, указывающие в какой последовательности  их надо устанавливать. Когда он отдал мне этот приемник, я его долго хранил, но использовать не мог, батареи стоили слишком дорого.  Потом у нас были сетевые приемники ЭЧС-2 с выносным репродуктором – “тарелкой”, а затем ЭЧС-3 с выносным динамиком, потом СИ-235 со встроенным динамиком. В 39 г. появился приемник с короткими волнами СВД, но он стоил слишком дорого для нас (шутя его называли – Свистит Воет Дорого стоит). В начале войны СИ-235 папа сдал “на хранение”, был такой приказ. Обратно его не вернули, сказали, что из этих приемников делали рации для армии. После войны я купил себе трофейный приемник Lorenz с короткими волнами и слушал ВВС. А первый телевизор я увидел в Ленинградском дворце пионеров, где я занимался в радио кружке, в 36 году. Там была выставка различных видов (неработающих) телевизоров, а потом появился один работающий телевизор с кинескопом. Телевизионные передачи были два раза в неделю по 2-3 часа.

Да что там радио и телевидение. Первые электронные вычислительные машины появились в конце войны. Свой первый калькулятор я смог купить только в1960 г.

Наум работал на Станкостроительном заводе им. Свердлова в инструментальном отделе. Он приносил мне старые списанные ручные измерительные приборы, и я “измерял” ими все, что только можно.  Возможно, и это повлияло на мой выбор профессии.

Еврейский календарь с днями недели дома, пятидневки, а потом шестидневки, (кто теперь знает, что это такое) в школе, вызвали у меня желание создать универсальный календарь. Даже во время войны на фронте я продолжал попытки разработать такой календарь. Непременным условием такого календаря была возможность пересчета его дат в даты еврейского, юлианского, мусульманского, григорианского и юлианского календарей. Только в 1947 г. я понял научно-техническую суть календарной проблемы и как ее реально можно решить. Я разработал несколько, довольно посредственных, вариантов универсальных календарей (с днями, без числа и дня недели).

       И только позднее я понял вторую, может быть наиболее важную, сторону календарной проблемы. Мы так привыкли пользоваться календарем,  что даже не отдаем себе отчет в том, как велика в нашей жизни и во всем нашем мышлении роль упорядоченного счета (измерения) времени.  Но пока людей вполне устраивает действующий календарь, им не нужен новый всемирный универсальный календарь! Даже если можно легко пересчитать новые даты в старые. И когда потребность в таком календарь появится никому не известно. Я переслал в Америку несколько книг о календаре, скачал с интернета несколько хороших работ о календарях, но сам я никогда больше не пытался заниматься календарной проблемой – я наконец понял, что нельзя насильно пытаться осчастливливать человечество (и отдельных людей тоже!).

Очень коротко я написал о календарной проблеме в начале 80-х годов (эту единственную страничку, я привез с собой в Америку, см. Frag1) в виде введения к книге “Сумма метрологии”. Она хорошо отражает стиль, которым я пытался тогда писать. Теперь я сам читаю ее с улыбкой.  По замыслу, это введение никак не связанное с содержанием книги, должно было служить предостережением против отторжения предложений, отличающихся от привычных представлений.

Меня выгнали из института, где я проработал 24 года через две недели после того как дети подали заявление об отъезде. В лаборатории уже начали подготовку к моему 55-тилетию и 25-ти летнему юбилею работы в институте. Сама эта крайне унизительная процедура по моему изгнанию заняла 7 дней. Любопытно, что люди, с которыми я работал, за такой срок не успевали перестроиться и “осуждение” перемежалась с похвалами.

Одним из внешних проявлений изменений в моей жизни в эти дни стал замолчавший дома телефон. Оказалось, что я был нужен только тогда, когда я мог быть полезным. Из полусотни регулярно звонивших осталось трое.  (Жена тоже не сочла нужным скрывать, что я ей не больно нужен).

 Я понимал, что найти другую работу мне будет очень трудно, но полагал, что в конечном итоге я смогу найти работу по специальности ст. научным сотрудником или доцентом. Через месяц стало ясно, что это не реально. Мой знакомый – проректор ЛИТМО разъяснил мне, что он может меня принять, так как нет законов, постановлений или иных документов запрещающих это, но через несколько месяцев, будет найден способ уволить меня. Ему объявят взыскание (“за неправильный подбор кадров”), а мне будет еще более трудно найти работу. Он посоветовал искать работу в техникумах или во второразрядных НИИ или КБ. Но и он оказался наивным, и в эти учреждения меня принять не могли или не хотели. Тогда я начал ходить по заводам, но и туда меня тоже не брали. В одном отделе кадров, женщина начальник сказала мне, что я зря теряю время, нигде меня не возьмут – “Ищите знакомых”. Но мои многочисленные знакомые (включая моих родственников) приходили в ужас от одного моего звонка. Если я случайно встречался с ними на улице, то они поспешно переходили на другую сторону. Я составил список из 57 мест, где я предлагал свои услуги и перестал искать работу. Если отбросить драматичность для меня этих событий, то это было очень поучительно, познавательно и интересно. Встречались откровенные антисемиты, были равнодушные, но были и люди которые пытались мне помочь, но не могли ничего сделать. Если бы описать мои хождения в поисках работы, то это могло бы быть достаточно полным описанием состояния советского общества в тот период.

Жить без дела я не мог, но и продолжать  работы, которые я делал в институте, я не хотел. И тут я вспомнил, что в одной из книг по теории чисел было сказано, что эта наука не имеет практических приложений и носит чисто теоретический характер. Это было то, что мне нужно, я с детства интересовался пифагоровым треугольникам (пифагоровым тройкам чисел) и решил ими заняться.  Я не собирался ничего “открывать”, и стал собирать известные сведения о свойствах этой математической конструкции. Теперь я был при деле. Для того чтобы применить давно придуманный мною способ исследования уравнений (аналитических зависимостей, результатов косвенных измерений) статистическими методами, (позволяющий не только проще получать практически тот же численный результат, но еще дающий дополнительные данные об этой зависимости) мне понадобилось записать сотню другую числовых значений троек таких чисел. Ни один из известных способов представления этих чисел не годился. И я придумал новый способ их  представления, который включал и новый, более простой (без квадратов чисел), способ их вычисления. Эту рукопись наверное можно было вывести, но и ее я уничтожил перед отъездом, надо было куда-то посылать ее для получения разрешения на вывоз, а просить я больше не хотел. (Упрощенный и укороченный “американский” вариант см. в Frag2).

В этот период своей жизни, я впервые начал делать и писать работы, предназначенные только для меня самого. 

В “Сумме метрологии” я хотел изложить мое понимание метрологии, как математики реального мира, как науки связывающей математику с другими естественными науками. В том числе, аксиоматический подход к математической теории измерений, включив в понятие измерение и счет. Аксиомы измерений были сформулированы в теории шкал, разработанной на западе. Но корректный набор аксиом мне никак не давался, дело в том, что в аксиомах теории шкал счет, неотъемлемая часть измерений, в явном виде не упоминался. (Вероятнее всего, не случайно).

Со времен Архимеда было принято считать, что счет в принципе может быть абсолютно точным, а  измерение в принципе не может быть абсолютно точным. Это утверждение, в математике справедливое, не позволяло мне изложить аксиоматический подход к реальным измерениям, включающим счет. Все становилось на свои места, если принять, что и счет в принципе  не может быть абсолютно точным. Но как понять, и тем более доказать, что если, например, передо мною лежат несколько карандашей, то я в принципе не могу их абсолютно точно пересчитать.

Я много раз возвращался к этой проблеме, но ничего придумать не мог. Однажды, уже после отъезда детей, поздно вечером я сидел за своим столом, и думал совсем о другом. Совершенно неожиданно я понял, что действительно считать абсолютно точно нельзя! Дело здесь не в алгоритме счета, как при измерениях, а в принципиальной невозможности дать исчерпывающее определение объекта счета. (Точным  можно считать только определение математического, абстрактного объекта, например “элемент множества”). Действительно, разве можно дать исчерпывающее определение того, что такое карандаш, да еще, исключающее размерные параметры (ведь измерение не может быть абсолютно точным). Исчерпывающее определение реального объекта в принципе дать невозможно то есть реализация точного счета в принципе невозможна!

 Конечно, на практике предполагая, по неписанной договоренности, что всем одинаково известно, что такое карандаш  – то есть если отказаться от явных определений, мы можем их “точно” пересчитать. Эта точность достигается за счет того, что точно не известно, что мы считаем. (Математика наука точная, потому что она наука тощая. Гегель). В фильме Чарли Чаплина “Новые времена” автомат для кормления рабочих на конвейере, вместе с бутербродиками отсчитывает, случайно попавшие на него гайки, но “точно” по пять штук!

Я был совершенно одинок, никому не нужен, без работы, без зарплаты,  но трудно передать, как я был рад тому, что, наконец, понял, в чем здесь дело. Через час набор аксиом, которые кроме меня были никому не нужны, был записан.

          Уже перед своим отъездом я все заготовки для книги и другие свои работы уничтожил. Делал я это в несколько приемов. Было очень жалко, там было, на мой взгляд, много интересного, полностью оригинального материала. Например, упомянутые аксиомы; о метрологии, как о науке разрабатывающей  правила и способы приписывания объектам и процессам физического мира числовых значений. О разделах  метрологии, устанавливающих правила обработки результатов измерений, как о разделах математики реального мира. О размерных цепях. О приближенных вычислениях; корректные определения понятий “практически точно”, ” определяющие и пренебрежимо мало влияющие величины”. О погрешностях конических передач и колес, о календарях …

         Мне и сейчас немного жалко этих  уничтоженных  работ.

           Не известно вообще смог ли бы я написать “Сумму метрологии”, так как ее задумал, но работать над ней мне было очень интересно, хотя порой и не хватало знаний и умения. Мое пристрастие к компьютерам, отчасти связано с попыткой написать эту книгу. Я купил свой первый компьютер Sincler Spectrum, чтобы моделировать арифметические действия с приближенными числами в придуманном  мною варианте фибоначчиевой системы счисления.

В Америке я поначалу пытался восстановить наиболее, с моей точки зрения, важное из уничтоженного. В частности по проблеме приближенных вычислений, (на мой взгляд, решение этой проблемы может дать огромный технико-экономический эффект). Но желающих (и могущих) перевести то, что я написал на английский язык, не нашлось.

Я правильно понял еще в Ленинграде, мои  метрологические и математические новации, как и новый календарь, пока никому не нужны.

Суть моих рассуждений о приближенных вычислениях сводится к тому, что реальное число, (которое мы используем в технике) это результат счета или измерения. Результаты реально выполненных счета и измерений всегда приближенные числа. Такое число без указания его погрешности является неопределенным. По этому раздел метрологии об обработке результатов измерений содержит рекомендации отличные от даваемых математикой.

Большинство исходных положений арифметики и алгебры справедливы только для абстрактных точных (иногда только натуральных или целых) чисел. Например, даже ребенку легко показать на любом калькуляторе и объяснить, что в общем случае, школьное утверждение “сумма не зависит от порядка слагаемых” – ошибочно. Эти противоречия могут приводить и приводят при реализации численных методов к грубейшим ошибкам. Это очень просто доказать, (может быть, более правильно было бы говорить – это очевидно), но никто не хочет об этом задумываться.

Противоречия и парадоксы теории погрешностей (если полагать, что таковая существует) и прикладной теории вероятностей (статистики) неизбежны и объясняются очень просто – нельзя частными методами точной математики пытаться решать задачи более общей математики приближенных чисел и вычислений. Невозможно выразить неопределенность на языке определенных чисел.

Я предложил модель “грамотного” способа работы с приближенными числами. Модель основана на отказе от натурального ряда чисел, как единственной основы вычислительной математики и замены его обобщенными рядами чисел Фибоначчи (в которых натуральный ряд является частным случаем, и используется только для работы с точными и практически точными числами). В предлагаемой модели нельзя ввести число, не указав характеристик его погрешности! (Но можно принять погрешность равной нулю, и тогда все автоматически становится “как сейчас”). Получилась довольно громоздкая система, которая  может быть реализована только на компьютере.

Я пишу эти строки, и все время думаю, это же так элементарно, так интересно, так нужно и никто этим  не занимается.  Нет оснований огорчатся тем, что все мои усилия пропали даром – я знаю, что все это, когда придет время, придумают заново и, наверное, гораздо лучше. (Расшифровали ведь библию!) Я только не знаю, когда настанет это время.

Когда сообщают  о  неполадках в работе объектов космической техники или других сложных технических систем, я каждый раз думаю, что это результат неумения работать с приближенными числами. Дважды, мне удавалось определить причины дорогостоящих аварийных ситуаций и устранить их, путем правильного выполнения расчета и анализа его результатов.

Когда возникла проблема 2000 года, а позднее – 29 февраля 2000, я сразу подумал, что это плата за отношение к  реформе календаря… Выборы “2000” в США хорошо продемонстрировали, что может случиться когда результаты (в данном  случае – счета) рассматриваются без учета их погрешности.

Дома постоянно говорили об антисемитизме и о фашизме, папа часто повторял “будет война”. Весной 39 г., после окончания 7-го класса, я, неожиданно для самого себя, решил поступить в военную специальную артиллерийскую школу. До этого все мои планы на будущее, были связаны с биологией (микроскоп!). Я хотел быть биологом.  Мама была – против, папа, выслушав мои доводы, дал свое согласие.

По-видимому,  на мое решение повлияла и другая “чисто внутренняя” причина. К этому времени у меня сложилась своя система занятий в школе и эти занятия не вызывали у меня никаких затруднений. Дома я уроки не делал. Устные, как правило, не делал вообще, а письменные делал в школе, для чего приходил в школу за полчаса-час до начала занятий. А натура требовала от меня преодоления препятствий.

В спецшколе мне поначалу было действительно трудновато, я был плохо подготовлен физически. На первом занятии по физкультуре (такие уроки были 3 раза в неделю, по 2 часа) нам измеряли объем легких. После измерения физрук (он окончил Институт Лесгафта) сказал, что у меня “не объем, а “объеб” легких, но ничего мы это исправим”.  Он занимался со мной индивидуально и добился того, что я физически стал не хуже остальных. Его фамилия была Мельниченко, он умер от дистрофии во время отъезда из блокадного Ленинграда, я его хорошо помню. А удовлетворительная физическая подготовка, помогла мне спасти жизнь во время войны.

В спецшколе у нас был очень хороший учитель математики Павел Петрович Киселев. Неухоженный одинокий, очень добрый человек. Он оценивал наши “способности к математике” по 10-ти бальной шкале (я получал 7-9), а потом для журнала переводил оценки в стандартные. Он говорил – отсутствие математических способностей, это не вина, а беда. И потому, плохих оценок не ставил. Он был первым кто познакомил меня с основами теории вероятностей. (В обычных школах о ней даже не упоминали).

 Известна такая статистика. Из начинавших изучать для практических целей аналитическую геометрию ее осваивают более 70%. А из начинавших изучать теорию вероятностей, ее осваивают только 30%. Это объясняют не большей сложностью математического аппарата теории вероятностей, а психологическими трудностями, связанными с понятием неопределенность. Для меня этого барьера не существовало. Трудно придумать более наглядный вероятностный процесс чем артиллерийская стрельба. Я освоил основные понятия теории вероятностей на примерах рассеяния точек попадания снарядов. Во время войны я в нашем полку стрелял лучше других потому, что понимал законы рассеивания, а не просто знал правила стрельбы.

И после войны, когда я начал работать для меня было естественным применение вероятностных методов там где я усматривал случайный процесс.  Это выгодно отличало меня от других специалистов, даже более квалифицированных чем я.

В 1940 г. в спецшколе появился новый преподаватель курса артиллерии, майор Пискунов. У него был нервный тик – время от времени дергались мышцы лица. Через некоторое время стало известно, что он был в заключении, оправдан, и направлен “для продолжения службы” не в армию, а к нам. На одном из занятий он объявил, что ему требуется помощники для восстановления артиллерийского класса. Я был единственным,  кто откликнулся на его предложение. Два-три раза в неделю я оставался после занятий, и мы восстанавливали сначала учебный артиллерийский полигон (очень остроумное механическое устройство для учебной стрельбы), а затем 76 мм пушку образца 1902/30 гг. у которой не работали механизмы горизонтального и вертикального наведения. Вначале Пискунов со мной практически не разговаривал, он коротко объяснял что нужно делать и каждый из нас занимался своим  делом. Но  постепенно у нас возникли более теплые отношения. Когда я попытался рассказать ему о себе, он прервал меня и сказал, что никогда, ни с кем не следует быть откровенным, даже с близкими людьми. Сказал он это так, что я запомнил это на всю жизнь. Вероятно, его предал кто-то из близких ему людей. Когда началась война ему разрешили вернуться в армию. После войны я пытался узнать о его судьбе, но никто ничего не знал. Работая на метрополитене, я как-то, рассказал о нем своим сотрудникам. И неожиданно, одна из сотрудниц сказала, что он ее родственник и назвала его по имени отчеству. Она сказала, что войну он окончил полковником, командиром артполка. После войны он служить дальше не захотел, вышел в отставку и в 50-х годах умер.

На второй день после начала войны, я подал заявление о вступлении в Ленинградское  народное ополчение. Мне еще не было 18-ти, но меня и других “спецов” взяли, “как имеющих военную подготовку”.

 Это были страшные месяцы, мы отступали (если этот беспорядочный отход можно назвать отступлением) к Ленинграду, а что происходит и почему, и что будет дальше никто понять не был в состоянии!  Я помню день за днем время пребывания в народном ополчении, но описать их не могу, нет необходимого для этого способностей.

Когда я оформлял документы на отъезд в Америку, нужно было сделать выбор – уезжать как беженец или как эмигрант. В посольстве мне объяснили какие преимущества у беженцев, но я выбрал эмиграцию. Только один раз в жизни, в 1941 г. я бежал и больше не хотел.

В конце августа 41 г. я был в первый раз ранен и попал  в госпиталь в Ленинграде. Из госпиталя меня, добрые (без иронии) врачи, не долечив, отправили обратно в мою спецшколу – “Для завершения военного образования”. Я пошел, в спецшкольной форме, демобилизовываться в райвоенкомат. Что там творилось, со мной вообще никто не хотел разговаривать. А когда выяснилось, что у меня паспорт на руках (при “коллективном” зачислении в ополчение у нас их забыли отобрать), меня просто матерно обругали и выгнали. Вскоре начались блокада города и голод. Чуть живых нас эвакуировали в Алтайский край. Доехало меньше половины. Остальные погибли в Ленинграде от голода или в дороге от дистрофии и поноса. (См. Feag42).

Оптимисты, в спецшколе мы договорились, встретиться через год после окончания войны (слова День Победы еще не придумали) во дворе нашей школы возле Смольного. Из 120 человек нашей батареи, (начавших учится в 39 г.) 9 мая 46 г. пришло 5 человек и двое прислали письма на имя директора школы. Потом объявилось еще несколько человек, а всего в живых осталось не более чем  человек 10!

Весной 42 г. в селе Тогул Алтайского края я окончил с отличием спецшколу (десятилетку)  и нас направили в Первое Томское артиллерийское училище. Ежедневно, без выходных: 8 часов занятий, 3 часа самоподготовки, час ухода за матчастью, завтрак, обед и ужин. В баню – раз в 10 дней – ночью. Семь часов на сон и каждые несколько дней ночные учебные тревоги. Некоторые не выдерживали такой режим (в нашем взводе один тяжело заболел, а один сошел с ума). Когда на фронте было очень трудно, я говорил: подумаешь, у нас в училище и не такое бывало.

Командиром взвода в училище у нас был коренной сибиряк лейтенант Рыморенко Николай Иванович, у него была язва желудка, и по этому он не был на фронте. Я в училище был командиром отделения (ефрейтором!) и связным у командира взвода – при тревогах бегал за ним домой. О нем и о его семье надо было бы написать, очень сложный, хороший и порядочный человек. Но …

Через 6 месяцев мне присвоили звание младший лейтенант и направили в офицерский резерв в Тоцке (Южно-Уральский округ), а оттуда  на Западный фронт.

Свою офицерскую службу я начал за Вязьмой (города практически не было). Служил в 209 Гвардейском артиллерийском полку 3-ей дивизии прорыва РГК (это ни о чем не говорит, кроме того, что были такие названия и номера) командиром огневого взвода, ст. на батарее, командиром взвода управления, начальником разведки дивизиона и командиром батареи. Когда я в течение получаса я потерял половину батареи, у меня впервые появились седые волосы, было очень жалко людей. За время войны меня наградили 3-мя орденами, (а после войны дали еще один). Я был еще 3 раза ранен.

На войне я встречался с множеством очень интересных людей и много раз был участником, в том или ином смысле интересных событий (попытку описать один эпизод см. FragKtynki). Эти люди и эти события заслуживают того что бы о них хоть кто нибудь знал. Для этого их надо записать, но я этого сделать не могу, не умею.

Последний раз я был ранен 23 февраля 45 г. Это было в Пруссии под Кенигсбергом. После нескольких дней быстрого продвижения без боев (немцам удалось оторваться от нас), мы вышли к предместьям Кенигсберга. В тот день на рассвете мою батарею на боевую позицию ставил не я, а начальник штаба дивизиона. Позиция была совершенно непригодна, на мои возражения он ответил, что немцев здесь в течение нескольких  дней не будет. И потом можно будет сменить позицию. Когда рассвело я увидел примерно в километре немецкий фольварк. Оказалось, что это были замаскированные укрепления. Часов в 8 утра из укрепления вышли 4 танка и направились на нашу батарею. Два танка мне удалось подбить, а оставшиеся, без всякой видимой причины, пятясь вернулись обратно в укрытие, хотя могли раздавить мою батарею. Почему немцы не пошли на батарею я никогда не узнаю. В этом бою я потерял 11 человек, а мне самому осколками танкового снаряда перебило обе руки. В полевом госпитале, куда я попал со своими солдатами, после того как стемнело,  мне предложили ампутацию обеих рук. Я отказался и это занесли в историю болезни (этот документ у меня сохранился!). Из госпиталя я вышел инвалидом 1-й группы (нуждается в уходе!). 

Так кончилась для меня война, а в мае она окончилась для всех. Антисемитизма по отношению к себе я в армии практически не ощущал.

Я (и не только я) ожидал, что после войны наступит новая жизнь не похожая на довоенную. Ведь принесены такие неимоверные жертвы. Но к 49 году стало окончательно ясно, что этим надеждам не суждено сбыться. Более того “победителей” неявно начали преследовать, (а что делалось явно?) – снимали инвалидность и лишали пенсий, создавали какие то липовые “персональные дела” и увольняли с работы. Тыловики прочно занимали и удерживали все руководящие места. Делалось это по “устному” указанию сверху и в народе поддержки не имело.

       Мой папа очень любил поговорку: “Червяк, живущий в хрене, думает, что ничего более сладкого на свете нет”. Ни от кого другого я ее никогда не слышал, может быть, он это придумал сам? Сталин эту истину хорошо понимал,  и это частично объясняет, почему люди, так долго и терпеливо переносили нищету и унижения и верили в то, что слаще ничего на свете нет. Война нарушила это заблуждение – люди увидели другой мир – Прибалтика, Германия. И им этого не могли и не хотели простить.

На фронте говорили: “Дальше фронта, не пошлют, больше раза, не убьют”. Эта истина делала людей смелыми, и в окопах и блиндажах говорили о таких вещах, о которых на гражданке уже давно никто говорить не смел. Об этом, конечно, знали, но люди на передовой были очень дефицитны и их не трогали. Припомнили после войны!

После убийства С. Михоэлса закрыли еврейскую газету “Эйникайт”, издательство “Эмес” разогнали еврейский театр. Антисемитизм становился полуофициальным государственным, а режим еще более реакционным, чем до войны.  

        Война была одним из важнейших событий в моей жизни, и в памяти сохранились множество лиц и эпизодов. Просто поразительно, со сколькими интереснейшими людьми меня свела война. На войне я вел себя порядочно, не праздновал труса, не злоупотреблял властью, не лебезил перед начальством. Много лет спустя,  в разное время, поодиночке меня разыскали двое из моих командиров взводов и один командир орудия  (казах),  – эти слова обо мне сказали они.

Вспоминать о войне можно без конца, но чтобы писать (или даже рассказывать) об этом очень трудно, нужен талант. А если его нет, то лучше не писать и не рассказывать, что я и стараюсь делать.

Как-то мой старший внук Илюша сказал мне, что он ожидал  что я буду ему много рассказывать о войне. А оказалось, что я ничего не рассказываю. Я тогда не смог ничего ему объяснить. Я не в состоянии рассказывать о войне, я не умею этого делать. Но и просто вспоминая о войне, я не в состоянии понять как я смог все это вынести. Армия вообще (а в России, да еще еврею в особенности) это не мед, а война – это просто ужас. Но человек ко всему привыкает, даже к ужасу войны.

У Юрия Левитанского есть стихотворение “Ну, что с того, что я там был”, а в нем очень точные строки:

… Я не участвую в войне,

    Война участвует во мне …

Как-то после войны папа сказал мне: Человечество проделало огромный путь, от осознания, того что глаза зеркало человеческой души, до изобретения зеркальных очков, глядя в которые ты видишь искаженное изображение самого себя.

       В партию я вступил на фронте в 1943 г.! Моему папе, по этому поводу, очень нравилось слово “вступил”, когда он его произносил, то делал вид, что вытирает ноги об пол. Подозрения в непорядочности или карьеризме здесь исключались (для этого достаточно вспомнить, что было и где мы были в это время). Это понимали даже в посольстве США в Москве, и на интервью для получения американского гражданства.

Кончилась война, началась гражданская жизнь! Студенческая. Самое веселое время в моей жизни.  Я был молод, независим (насколько это было возможно при советской власти). Имел много добрых друзей. Влюбился, женился, родилась дочь. Жили тяжело (пятеро в одной комнате, голодновато), но не замечали этого, так жили почти все. Работал на заводе и учился в институте и то и другое без особых трудностей – в охотку. Посещал научно-технические семинары при Доме техники и в Доме ученых, ходили филармонию и театры, в гости и на все хватало времени. Я не помню, чтобы в то время, я кому-то,  сказал – я занят или некогда.

Единственное печальное событие того периода – папина смерть в 48 г., ему тогда было только 64 года. Он был мне не только отцом, но и самым близким другом и мудрым советчиком. Друзья того времени, не предали меня позже в самое тяжелое для меня время, хотя это было не безопасно для них.

После папиной смерти я впервые осознал, что такое одиночество. Все мои попытки вырваться из одиночества не увенчались успехом.  Просто когда было очень много работы,  я об этом забывал. А когда появлялось свободное время – все возвращается на круги своя и я старался, чтобы свободного времени не было.

В это же время,  я понял, что такое советская власть и то, что с ней практически нельзя бороться. Папа говорил, что надо ждать пока она сама развалится, но я не полагал, что это будет еще при моей жизни. Соответственно с этого времени я осознано вел двойную жизнь, понимал и думал одно, а говорил другое. (Майор Пискунов учил меня – “если возможно, то надо молчать, а не говорить ложь”). Эта раздвоенность одна из причин неудовлетворения прожитой жизнью. Здесь в Америке я много раз слышал от разных людей “я не понимал”, “я верил”.  Это не про меня – я почти все понимал и не верил, но  никому об этом не говорил. И все же я пытался сохранить надежду на то, что все как-то исправится. О правиле –  “Не верь, не бойся, не проси” я узнал  в 49 г. Насчет “не бойся”, похвастаться не могу, на войне не боялся, а после войны боялся. Может быть, потому что на войне “и смерть красна”, а в тюрьме или лагере …

Человек поступает так, как вынуждают его обстоятельства, это относится и к тем, кого зовут диссидентами.

С 48 по 55 гг.  я работал на Ленинградском Металлическом заводе: техником, ст. техником, инженером, ст. инженером и, наконец, руководителем группы зубчатых передач.  Потом  я гордился тем, что в своей карьере никогда не перепрыгивал ни одной должности. Мне было очень интересно работать.

Мое увлечение производственными проблемами контроля качества, то есть измерениями, определялось тем же микроскопом. По вечерам я преподавал в заводском техникуме и, хотя я начал преподавать для дополнительного заработка, мне было очень интересно осваивать этот вид работы.  Познакомился с очень многими интересными людьми. Один из моих заводских знакомых, русский фронтовой майор с 6-ю боевыми орденами и высшим военным образованием работал слесарем в инструментальном цехе. На мой вопрос, как это произошло, он мне сказал, что это лучшее место для порядочного человека, которое он мог найти (заработок слесаря-лекальщика был выше чем у старшего инженера). Он добавил, что ни кому он об этом  не говорит, а мне сказал, так как верит, что я не продам. Я помню этого человека, и как он говорил, и курилку на улице около цеха, где мы разговаривали.

Занимаясь вопросами  контроля зубчатых колес и передач, я естественно пошел в заводскую библиотеку и стал искать литературу по этому вопросу. Одной из первых я нашел книгу Н.А; Калашникова “Исследование зубчатых передач”. Если бы не эта книга и не Николай Андреевич, то я никогда бы не занялся научной работой.

В 1950 г. меня послали в первую в моей жизни командировку на Коломенский станкостроительный завод и в отдел зубчатых передач ЦНИИТМаш’а, который курировал наш завод. Когда я пришел в ЦНИИТМаш, то я увидел на двери начальника отдела табличку: Доктор технических наук, профессор Н.А. Калашников. Я спросил сотрудника, который со мной работал – это случайно не тот Калашников, который написал книгу и  он ответил – случайно он. Я сказал, что у меня есть несколько вопросов по книге и я хотел бы с ним поговорить. Но он ответил, что не советует мне идти, потому что Калашников со мной говорить не станет, а отошлет обратно к нему. Но я был  упрямым и пошел к секретарше Калашникова, и в этот момент он вошел, что бы пройти к себе в кабинет. Он спросил меня, кто я и что мне надо. Я сказал, что хотел бы выяснить несколько вопросов по его книге и он пригласил меня в кабинет. Я объяснил где по моему у него “ошибки”. Тогда он задал мне три вопроса по геометрии зубчатых колес. Я на все вопросы ответил неверно. И тогда в первый и в последний раз в моей жизни он показал мне на дверь и сказал – Вон! Вы неграмотный человек, а ищите ошибки в моей книге.

 С сотрудниками Калашникова и с его секретаршей и с ним самим я много лет был в дружественных отношениях. И все они любили вспоминать о том  как я вылетел из его кабинета.

Несколько слов о Николае Андреевиче. Он  потомственный  русский  интеллигент, беспартийный, талантливейший человек не сделал карьеры. Он был дружен с К. Чуковским и другими видными людьми, которых потом назвали бы диссидентами. Писал стихи и ядовитые эпиграммы, он был “сухарем” прямолинейным трудным человеком, знавшим себе цену и не срывавшим этого. Он написал две книги. Толстую, о которой я упомянул и уникальную маленькую – “Точность в машиностроении и ее законы”. Эту книгу по существу можно было назвать “Введение в теорию точности реальных механизмов”. Из ее идей выросли все мои оригинальные работы.

То что Калашников относился ко мне дружески вызывало удивление окружающих, я был явно не из круга его друзей. Он был человек очень одинокий и близко к себе никого не подпускавший. Основой нашего сближения были вопросы вероятностного похода к проблемам точности. Сам Калашников вероятностный подход никогда не использовал, но в наших беседах на эту тему  не мог отвергнуть его эффективности, как он говорил – “в ряде случаев”.

Когда Николай Андреевич заболел, у него был рак. Он отказался от операции и попросил выписать его домой. В эти несколько месяцев, в числе других завершающих дел, он позвонил главному инженеру завода, где я работал и сказал, что меня надо направить в аспирантуру. Когда я решил поступить в аспирантуру, партком отказался утвердить мне характеристику,  так как там были слова “имеет способности к научной работе”. Вот тогда наш главный инженер и сказал на парткоме о звонке Калашникова.

С сотрудниками Калашникова – Л.А. Архангельским и Г.А Лифшицем и я был в дружеских отношениях многие годы. Библиотека Н.А. Калашникова и его рукописи хранились у Л.А. Архангельского и после его смерти, как водится, пропали.

Как-то выступая с докладом на всесоюзной конференции, я упомянул Н.А. Калашникова и сказал, что его идеи широко используются, но без ссылок на их автора. После доклада ко мне подсел пожилой человек и сказал, что он старый друг Николая Андреевича и что он очень рад тому, что я упомянул о нем. Это был проф. Крагельский, ведущий специалист страны по проблемам трения. То же очень интересный человек, но о моих очень  любопытных беседах с ним о природе трении я писать не стану.

Когда я поступил в аспирантуру в НИИ 13 – ЦНИИМ (меня приняли потому, что им тогда очень был нужен специалист по зубчатым передачам), государственный антисемитизм был в полном разгаре, но отношение ко мне окружающих меня людей было нормальным. Помогали мне моя военная и заводская карьера, ранения, добросовестность и результативность в работе, и то, что я умел пить водку. Надо было быть очень большим подлецом (или очень больным), что бы в то время не пить.

Вскоре после защиты диссертации мне предложили возглавить метрологическую лабораторию. Лаборатории практически не было, ее надо было создавать. Можно было отказаться (было много желающих), но я этого не сделал. Нужны были деньги на кооперативную квартиру, и очень заманчивой казалась возможность самому выбирать направление научно-исследовательской работы, а не делать что прикажут. Так пришел конец остаткам моей независимости. Меня постоянно  учили, как нужно поступать при тех или их обстоятельствах в административной работе. Не по совести, не по правде, а как надо. В этой должности я проработал 22 года, через 5-6 лет, когда лаборатория твердо стала на ноги, я административную часть работы передал своему заместителю. А сам занялся в основном научно-исследовательской работой. Как мне самому казалось, и как говорили другие, у меня это неплохо получалось.

Меня выгнали из института в течение двух недель, когда Софа с Фимой подали заявление об отъезде. В  работе в институте я преуспел, лаборатория была одной из самых лучших в институте и даже в министерстве (так сказал директор института на парткоме, где принималось решение о моем изгнании). Я входил в министерскую команду Ю.Д. Маслюкова, (это был очень одаренный и порядочный человек) по разрешению кризисных ситуаций на производстве и занимал там не последнее место. (От нашего института в нее входили 2 человека – я и специалист по точному литью). Так закончилась моя научная работа, впредь мне такой работой и преподаванием заниматься было запрещено. Через 3 года после моего увольнения, лабораторию расформировали.  Я неосознанно формировал лабораторию под себя, и без меня она не могла существовать. Смешно, но я плакал, когда узнал об этом. Война и работа в   НИИ- 13 были самыми важными периодами  моей жизни.

Неправда что я не хотел, чтобы дети уезжали. Я хорошо понимал что “ехать надо”.  Правда, что я об этом никому кроме Софы не говорил. Я забыл про – “не верь, не бойся, не проси”. Я просил дать мне работу, и напрасно. В течение этого года мне не раз вспоминалось советское: “Лучше попасть под трамвай, чем под компанию”. Я попал под компанию (правда, не самую страшную), и даже те, кто очень хотели мне помочь (например, Ю.Д. Маслюков и Г.А. Кулагин) ничего не могли сделать.

 Последний   отрезок моей производственной жизни я провел на Ленметрополитене. Меня туда взяли после года безработицы ст. инженером (предупредив, что повышений в должности не будет). На метрополитене нужно было создать метрологическую службу. Я разработал необходимые для этого нормативные документы. Такая служба была создана сначала в Ленинграде, а затем в Москве и на других метрополитенах. Относились ко мне хорошо и сотрудники и начальство, и что совсем странно, даже антисемиты (говорили, что я хороший еврей, полагая что это комплимент). (Платили мне – ст. инженеру иногда больше, чем моему начальнику лаборатории). Перед уходом на пенсию (в 85 г.) я попросил исключить меня из партии, без публичного обсуждения. Мою просьбу, “в порядке исключения” удовлетворили.

Мне не хочется писать о том и о тех, кто предавал меня. Мой отец говорил – доносчик и предатель хуже врага! Врага можно иногда понять и даже уважать, а доносчика и предателя – нельзя. Мне казалось, что меня предавали чаще, чем это бывает с другими. Когда я об этом рассказал одному человеку, мнением которого дорожил, он спросил меня, не считаю ли я, что это вызывалось некоторыми чертами моего характера? Я и сам задумывался об этом, очень может быть. Но от этого предательство не перестает быть предательством, а предатель – предателем.

Я могу забыть или простить обиду, но забыть предательство – выше моих сил.

Был такой писатель, польский еврей коммунист, Бруно Ясенский (его расстреляли в 37 г.), в эпиграфе к одному из своих романов он написал: “Не бойся врагов – в худшем случае они могут тебя убить. Не бойся друзей – в худшем случае они  могут тебя предать. Бойся равнодушных – они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существуют на земле предательства и убийства”.

Я сам равнодушным никогда не был и равнодушных тоже очень не любил!

Люди всегда остаются людьми.  В любом обществе, при любом политическом строе, в любом учреждении,  на фронте и в тылу, среди людей любой национальности есть люди порядочные и есть – дрянь. Я встречал весьма порядочных людей среди работников министерств, среди партийных работников и даже среди КГБ’ешников. В полку где я служил на фронте был очень порядочный человек – представитель СМЕРШ’а. Есть дрянь и среди эмигрантов, боровшихся в России с империализмом и сионизмом, а здесь, ставших борцами с коммунизмом и антисемитизмом.

Об эмиграции. Я уехал из дому, а там был мой дом, не за сытой жизнью,  не за свободой и не от понимания того, что будет со страной. Я уехал от  обиды и одиночества. Если бы я остался, то меня уже давно бы не было.  В моем представлении, эмиграция в пожилом возрасте, для такого человека как я, это один из видов сурового наказания. Здесь старым людям обеспечены все условия для достойного существования. Это очень хорошо, но все равно я здесь на чужбине и дело не столько в языке, сколько в иной культуре в целом. “Мне повезло” (мальчик Мотеле, у Шолом Алейхема говорил – “мне хорошо – я сирота”), города и страны, из которых я уехал –  больше нет, и возвращаться, даже если бы и пришла такая мысль, некуда. Термин “новая родина” вызывает у меня улыбку (в отличие от понятия – историческая родина). Обида прошла, а от одиночества и ненужности я не убежал. Моим единственным постоянным и доброжелательным собеседником и помощником по-прежнему является компьютер, теперь в 1000 раз более мощный, чем в Ленинграде. Но ведь все равно – железо.

В 5-ти минутах ходьбы от меня живет Наум Коржавин, мне он несимпатичен, но поэт он неплохой. Вот, что он написал об эмиграции:

           То свет, то тень,  \ То ночь в моем окне. \ Я каждый день \Встаю в чужой стране.

          В чужую близь, \ В чужую даль гляжу, \ В чужую жизнь \  По лестнице схожу.

          Как светлый лик, \ Влекут в свои врата \ Чужой язык, \ Чужая доброта.

          Я к ним спешу. \ Но, полон прошлым всем, \ Не дохожу \ И остаюсь ни с чем.

         … Но нет во мне \ Тоски – наследья книг – \ По той стране, \ Где я вставать привык.

          Где слит был я \ Со всем, где все – нельзя. \ Где жизнь моя \ Была да вышла вся.

         Она свое \ Твердит мне, лезет в сны. \ Но нет ее, \ Как нет и той страны.

         Их нет давно. \ Они, как сон души, \ Ушли на дно, \ Покрылись морем лжи.

         И с тех широт \ Сюда, смердя, клубясь, \ Водоворот \ Несет все ту же грязь.

         Я знаю сам: \ Здесь тоже небо есть. \ Но умер там \ И не воскресну здесь.

         Зовет труба: \ Здесь воля всем к лицу. \ Но там судьба \ Моя пришла к концу.

         Легла в подзол. \ Вокруг одни гробы. \ …И я ушел. \ На волю – от судьбы.

         То свет, то тень. \ Я не гнию на дне. \ Но каждый день \ Встаю в чужой стране.

К числу проблем, которые меня привлекали, относится и проблема классификации. Основу научного подхода к классификации заложил Аристотель, (я нашел на интернете эту его работу). Позже стало понятно (правда не всем!), что окружающий нас мир не подается строгой классификации. Я полагал, что хорошей (не правильной, а хорошей) является классификация, которая соответствует цели, ради которой она создавалась. На мой взгляд, умение хорошо классифицировать это искусство. (Для “Сумма метрологии” я написал параграф о классификации). Я встречал, например, две классификации дураков, но не встречал классификации одиночеств.  Мое одиночество в Америке совсем другого рода, чем в Ленинграде, хотя и то и другое, несомненно, одиночество.

Я набрал в поисковой системе Яndex слово “одиночество”. Результаты поиска: слов 208 637; страниц 125 872; серверов, не менее 3 087. Посмотрел с десяток – есть интересные…

Как-то еще в молодые годы я услышал поговорку: “Люди бывают двух типов. Одни живут, что бы есть, а другие едят, что бы жить”.  Я всегда явно относился ко второму типу. Мне нравилось вкусно поесть и выпить, но это не было важным для меня.

Никогда никаких интимных отношений на стороне я  не заводил. Я никогда никого и ничего не предавал. Ни людей, ни взглядов, ни даже вещей. От одной мысли об этом я испытывал чувство брезгливости.

О старости – старость не радость!

У каждого человека обычно бывает мечта, почти недостижимая, и по тому желанная. Эта мечта создает желание жить и работать. Когда  исчезает надежда на осуществление этой мечты, человек перестает активно работать и начинается старость!

Я мечтал разобраться в математике реального мира. Мне казалось, что не может так быть, что бы мы всегда имели дело приближенными числами для которых нет простой математики. Когда я осознал, что с этой проблемой мне уже не разобраться и началась моя старость.

На старости дряхлеют ум и тело. Насчет тела, у стареющих людей разногласий нет. А вот насчет ума, живущие вокруг меня старые люди иногда жалуются на ухудшение памяти, и только. Я единственный, кто постоянно ощущает падение интеллекта, и говорит об этом. 

Есть такой рекламный слоган – “Вам нужно все”. Когда начинаешь понимать, что тебе практически уже ничего не нужно – значит наступила старость.

Получается так, что  старый  человек, еще оставаясь среди  людей, оказывается одиноким.  Начинаешь замечать, что вокруг  идет  чужая  жизнь. В эмиграции к этому добавляются: чужие  нравы, интересы  и почти непонятный язык. Даже родной  язык становится  не  всегда  понятным. .

Старость даже сытая и обеспеченная не самое лучшее, но все же интересное время жизни.  А вот, глубокая старость это какая-то бессмыслица – человек терпит постоянные страдания, он никому (и сам себе) не нужен и живет только ради того, что бы жить. Это инстинктивное желание жить можно объяснить только тем, что невозможно определить момент когда этот период начинается (у тех кто до него доживает). 

Я не хочу дожить до глубокой старости и надеюсь что это мне не угрожает. Мне кажется, что бояться надо не смерти, а долголетия, связанного с физическим одряхлением, болезнями, потерей интеллекта, потерей памяти.  Вот это действительно страшно.

Часто  говорят, вот если бы можно было начать все с начала или, вот бы вернуть  молодые годы.  У меня такого желания никогда не возникало.  Хорошего понемножку!

Люди пользуются множеством способов что бы продлить свою жизнь. Религия, “здоровый образ жизни”, не принимать ничего близко к сердцу… Занимаются гимнастикой, оздоровительными прогулками и бегом, меняют диеты, не употребляют алкоголь, не курят. При всем этом, часто долгожителями оказываются те, кто нарушает все эти правила!

Мне очень нравится такая мудрейшая надпись на могильном камне: “Меня здесь нет”.  Она полностью соответствует еврейской традиции – когда человек умирает, ему закрывают лицо, и больше никогда не открывают. Человека надо помнить, таким каким он был в жизни, а не в гробу.

И еще о старости, реальный мир, в котором я живу, постоянно сокращается,  а виртуальный – расширяется. Может быть, действует своеобразный закон сохранения? Когда-то я любил ездить по стране (по миру было невозможно), охотно ездил в дальние командировки, каждое лето мы отдыхали в новом месте. Я всегда любил ходить и много ходил. По приезде в Штаты я вначале обошел почти весь Лексингтон, потом много ходил по Бостону, теперь я хожу около дома, в котором живу. А вот о смысле жизни, о мироустройстве  и тому подобных “проблемах”, я думаю больше чем раньше.

О том, что трудно жить знают все, а о том, как трудно доживать знают только старики.

А вот что думали о старости другие люди:

  Смерть приходит не от старости, но от забвения. Маркес

          Молодость – такой недостаток, который с каждым днем проходит. В.Ф. Одоевский

          Все люди хотят жить долго, но никто не хочет быть старым. Джонатан Свифт               

          Старость печальна. К счастью, она проходит. Лешек Кумор         

          Старость – это когда знаешь все ответы, но никто тебя не спрашивает. Лоренс Питер                                

          Все желают достигнуть старости, и все обвиняют ее, когда достигают старости. Цицерон               

          Не бойтесь старости – она пройдет.  Михаил Генин                           

          Старение – не такая уж страшная вещь, если принять во внимание возможную альтернативу.

          Морис Шевалье

          Стареть скучно, но это единственный способ жить долго. Шарль Сент-Бев                           

    Человек молод и стар в зависимости от того, каким он себя ощущает. Томас Манн

 И совсем пессимистическое,  но справедливое (особенно в доме в котором мы живем, где самое регулярное событие это похороны):

Старость это остров, окруженный смертью. Хуан Монтавль, О прекрасном.

   Каждый  знает,  что  старческий  возраст  приносит  всякие тяготы и что он кончается смертью. Год за годом надо  приносить жертвы  и  отказываться  от многого. Надо научиться не доверять своим чувствам и силам. Путь, который еще недавно был маленькой прогулочкой,  становится длинным и трудным, и в один прекрасный день мы уже не сможем пройти его. Герман Гессе

Меняется мое отношение ко многому в  окружающем меня, и мне трудно понять, меняюсь я или меняется окружающий мир.

В годы активной работы мне всегда не хватало времени, и выработалась привычка, ежедневно перед сном подводить итог прошедшего дня и продумывать, что нужно будет сделать завтра. И теперь, перед сном я часто автоматически думаю о том же, пытаясь убедить себя в том, что я хоть что-то сделал сегодня,  и что-то мне надо будет что-то сделать завтра. Но бывают совсем пустые дни (ел, спал, читал), и тогда неизбежно возникает вопрос, – зачем все это?

Дома в Ленинграде у меня была неплохая библиотека. Я знал, где стоит каждая книга, и примерно помнил, что и где там написано. В Америку я посылал книги “для Илюши”, а в последний год любимые технические книги для себя. (С собой я книг взять не мог). Эти книги стоят сейчас у меня, я их очень берегу, но последние два года почти не пользуюсь ими. Они нужны для работы, а я уже не работаю.

 Когда у меня появился интернет, то возникла возможность частично воссоздать мою библиотеку художественной литературы в виде виртуальной библиотеки на дискетах. Более того, записать книги, которые в Ленинграде я достать не мог или которые были написаны после моего отъезда. Я увлекся этой работой и несколько лет “скачивал” тексты из интернетовских библиотек и отдельных сайтов. Так у меня набралось более 300 дискет. Я организовал свой компьютер, так чтобы на нем можно было открывать русский текст в любой из 4-х кодировок. (В новых Windows это проще). Придумал, как организовать каталог, а затем как оформить каждую дискету, что бы ею удобно было пользоваться. Потом я   переписал дискеты на CD. Практически ежедневно я занят этой работой и пополнением библиотеки. Неожиданно я заметил, что в иные дни я трачу больше времени на ведение библиотеки, чем на чтение.

О моих библиотеках. С тех пор как появились книги, появились и собирающие их люди. Потом, когда появились компьютерные цифровые тексты, появились люди и их собирающие.

Собирательство (коллекционирование) весьма распространеноe увлечение людей. Собирают марки, монеты, открытки, различные этикетки, картины и т.д. и т.п. Каждый объект коллекционирования содержит познавательный элемент. Но, на мой взгляд, собирание книг носит совсем иной характер, в книгах содержатся сведения и о марках, и о монетах, и обо всех других объектах коллекционирования!

  Собственный жизненный опыт каждого человека ничтожен. Его знания в области наук и техники весьма ограничены. Но есть книги и если уметь их читать, уметь по ним учится, то свой опыт и знания можно неизмеримо расширять. Возможно, и по этому, книги хочется иметь под рукой!

Я начал собирать свою первую библиотеку, когда мне еще не было и семи лет. Сначала она размещалась на подоконнике, заменявшем мне стол. Потом, стала занимать одну полку этажерки и постепенно заполнила всю этажерку. Перед войной, на этажерке я оставил только самые любимые и нужные книги, а остальные разместил в стенном шкафу на сделанных мною позади одежды полках.

Во время войны моя первая библиотека погибла, осталось несколько случайных книг.

После войны я вернулся домой из госпиталя вечером, а на завтра утром поехал на Невский и в Доме Книги купил первую книгу моей второй библиотеки. Эту библиотеку я собирал до 89 г. Она занимала все стены нашей квартиры. Почти ежедневно после работы я заходил в книжные магазины. Помимо художественной литературы (на русском языке и идиш) я собирал книги по математике, метрологии, зубчатым передачам и другим, в моем представлении, смежным с ними отраслям науки.

 Когда в моей виртуальной библиотеке на CD собралось около 1000 МВ текстов, я вдруг сообразил, что даже если я буду жить очень долго и не потеряю способности читать, мне уже собранного никогда не перечитать. На некоторое время я утихомирил свой пыл по сбору книг. Но постепенно все вернулось на круги своя. Я заметил, что стремление к коллекционированию текстов часто оказывается выше желания их читать. Я начинаю читать интересную мне книгу и в это время обнаруживаю, что на интернете появились книги которые мне хотелось бы  включить в мою библиотеку. Я бросаю читать и начинаю записывать эти тексты.

Теперь я собираю интересные мне тексты, просто потому, что это доставляет мне удовольствие. В первую очередь я записываю книги, которые у меня были в Ленинграде или которые я хотел иметь, но не мог достать. Перед записью я обязательно просматриваю и выборочно читаю тексты. Я и не рассчитываю все перечитать, что я собрал, но я при деле, а при желании могу и почитать. Что частенько и делаю.

Когда я нахожу на интернете, отсутствующую у меня,  интересную мне книгу, я радуюсь записывая ее, и приводя в порядок файл, где она записана. А чему я радуюсь, кому кроме меня это нужно?  Если честно, то мне конечно, очень жаль, что кроме меня, собранная мною последняя библиотека, больше никому не нужна. Скопировать ее так просто. Пользоваться удобно.

Читать с экрана, для людей моего поколения (и возраста), это не то же самое, что читать книгу, по этому некоторые наиболее любимые книги я все-таки покупаю. Но у электронной книги есть и достоинства. Я имею в виду не только дешевизну приобретения и компактность хранения. Моя последняя библиотека, уже сейчас содержащая книги более 300 авторов (2600 книг – файлов), никогда не будет занимать более трех-четырех CD (2500МВ текста!) и полусотни дискет (для статей и публицистики. Большим достоинством является легкость поиска нужной книги и нужного места в тексте, по еще хранящимся в моей памяти словам или фразам, с помощью программы Find. Сейчас появилось много программ “читалок”, делающих чтение более удобным. Эти программы позволяют выбирать цвет поля экрана, шрифт и его размер, запоминать место где прервали чтение. И вообще, постепенно вырабатывается привычка читать с экрана, это становится естественным.

Уже здесь в Бостоне, я понял, что оказывается мое восприятие  книги зависит не только от ее качества. Для меня очень большую роль играет узнаваемость – узнавание и знакомство с тем что, где и как происходит действие. Например Достоевский привлекает меня узнаванием Петербургских мест.  Или очарование пелевинским  “Принцем госплана”, связано с тем, что там мне все хорошо знакомо. (Я год с удовольствием играл в Персидского принца, и я знаком с порядками в министерствах и Госплане Союза). А вот, совсем поразительный пример. В Ленинграде я прочел научно фантастический рассказ Лента Мебиуса. Там дело происходило в метро, какого-то зарубежного города. И вот, теперь мне снова попался этот рассказ. Оказывается действие происходит в Бостонском метро, в той его части, где мне хорошо знакома каждая станция. Впечатление после повторного чтения было качественно более сильным.

Я был знаком с несколькими библиофилами. Это были очень интересные люди, собравшие уникальные коллекции книг и прекрасно знавшие историю их написания, издания и их содержание. Судьба всех этих библиотек была одинакова – после смерти  их собирателей эти библиотеки, тем или иным образом, погибли. Возможно, что это особенность любого коллекционирования.

Я бы хотел упомянуть о единственном  встретившемся мне собирателе еврейской   литературы. Его очень большая библиотека, занимала отдельную комнату и содержала книги на иврите, идиш и русском,  а так же журналы и газеты, выходившие с конца прошлого века. В библиотеке были отдельный стеллаж для антисемитской литературы! После смерти владельца этой уникальной библиотеки, сначала выбросили газеты и журналы, а затем и все остальное, что бы освободить занимаемую библиотекой комнату. При этом даже не пытались найти людей, готовых взять хоть часть книг, считая опасным “пропагандирование” еврейской литературы. Я хорошо помню этого человека, комнату, где размещались его библиотека, как он рассказывал о еврейских книгопечатнях в России, о книгах и их авторах

Любопытно, что я и мой компьютер составляем полностью замкнутую систему. Я собираю тексты, которые мне нравятся и которые я надеюсь почитать. Читаю, думаю. Играю в компьютерные  игры, ищу способы выиграть. Выигрываю… Сам пишу, редактирую, ввожу поправки и дополнения. Затем читаю. Мне не нравится и я думаю, переписываю, редактирую …  Затем читаю … Et cetera. Вот в таком виртуальном пространстве я и доживаю свой век. (Не могу же я считать содержанием своей жизни хождение за продуктами и их поедание).

Когда-то в школьные годы у меня были “товарищи”. После войны – приятели. Потом, как-то незаметно появились друзья, люди с которыми меня связывала совместная  учеба или  работа. Вопреки внешнему впечатлению, я интроверт – человек мало общительный. Предпочитаю работу в одиночестве, чтение, размышления, в крайнем случае – общение с немногими “избранными” людьми. Товарищей, друзей и близких знакомых у меня всегда было немного – один, два, три. Моих старых многолетних друзей  уж нет. Новых знакомых я теперь стараюсь не заводить и с уходом старых остаюсь совсем один.

Мое “рабочее место” теперь за компьютерным столом и я решил книги, которые люблю и к которым часто обращаюсь поставить рядом. Я их долго отбирал, и оказалось что таких книг теперь не на много больше десяти! Из художественных, в них входят: “Иосиф и его братья” Томаса Манна , “Путешествия Гулливера” Свифта, “Москва – Петушки” Венички Ерофеева, рассказы  В. Пелевина, “Маятник Фуко” и “Эссе об этике” Умберто Эко, “Мысли” Ст. Е. Леца… и пяток  книг по математике, статистике и метрологии. Раньше таких книг было несколько сотен.

Хранящиеся у меня технические книги, после меня никому не будут нужны. Эти книги, среди которых есть очень хорошие, обречены на уничтожение. И я решил, что буду их по очереди просматривать и сам выбрасывать. Я прочитал или просмотрел с десяток книг, но ни одной пока не уничтожил.  А перечитывать или просматривать эти книги мне очень интересно – это как возвращение в прошлое.

Я с детских времен люблю письменные принадлежности. Уезжая из Ленинграда, я прихватил с собой штук 20 различных карандашей и ручек. Через пару лет в Америке у меня к ним добавились еще около 20-ти. В настоящее время их у меня их больше 50-ти. А пишу я одним любимым механическим карандашом и одной ручкой.  А зачем остальные?

Мой младший внук Бен не знает об этой моей причуде, но он тоже собирает карандаши и ручки! А пишет чаще всего обычным карандашом или на компьютере.

Когда-то мне казался смешным анекдот о старом еврее, который покупал яйца по рублю десяток варил  их, и продавал по 10 копеек за штуку. А на вопрос, какой же в этом смысл, отвечал: “Во первых я при деле, а во вторых у меня остается бульон”. Оказалось, что это совсем не смешно, а скорее грустно. На старости лет очень важно “быть при деле”. Может быть, именно так и обстоит дело с моей  библиотекой, с моими ручками и карандашами, с моими “научными” работами. Они создают у меня видимость, что я  при каком-то деле, и у меня остается  потенциальная возможность почитать и что-то написать. Иногда я действительно вспоминаю о какой-то книге, и мне хочется посмотреть ее содержание, тогда я нахожу книгу или CD и читаю то, что меня интересует. И вот еще одно, некоторые книги, которые когда-то мне были очень интересны, теперь меня не увлекают.

Я очень любил различные технические устройства: приемники, телевизоры, магнитофоны, калькуляторы, компьютеры … Раньше такие устройства служили мне подолгу. Но со временем их “моральное старение” все ускоряется и ускоряется. За 12 последних лет я сменил три компьютера и сейчас пишу этот текст на четвертом. Мне трудно расставался с привычной техникой и когда я приобретаю новую, то старая работающая, здесь в Америке годится только на выброс. Если бы я умел объяснить, как трудно выбрасывать, то что доставляло мне так много удовольствия. Сейчас я приобрел CD R/RW и переписываю свою виртуальную библиотеку на CD (она практически полностью вместится на несколько дисков), а более 300 дискет придется выбросить!  Я решил, что пока часть дискет я сохраню. Но ведь знаю, что их придется выбросить, как я выбросил долго хранимые мною 5″ дискеты. Но жалко, жалко труда, который я вложил в их создание …

О политических пристрастиях (о характере). Я мог  быть левым, мог быть правым, но не мог бы быть центристом. Я голосую за республиканцев, не потому, что они ощутимо лучше, а потому что они дальше чем демократы от социализма.

Очень давно,  я прочел у Хемингуэя при описании корриды, фразу (привожу по памяти): “Бык уже был мертв, но он еще не знал об этом и продолжал наступать…”.  Потом эту же мысль я встречал у других авторов. Последний раз у Ремарка в “Земле обетованной”, там он пишет о старой русской графине: “Она тогда [после революции] и умерла, но просто не знает об этом”.

Мне кажется, что случаи, когда человек “уже мертв”, но еще не знает об этом, бывают чаще чем мы хотим это заметить.

О религии и вере.

В детстве я твердо верил, что Бог есть, что у человека есть душа, потому что в это верил мой отец, а я верил ему. Хотя в школе мне говорили совсем другое. В школе о многом говорили           по-другому, чем дома, но я понимал, что это ложь. И это не мешало мне!

После войны, у меня возникла необходимость определится заново. То что я видел во время войны, не совмещалось с представлениями о добродетельном справедливом Боге.  Но пока был жив отец, я верил его авторитету, а он отвергал любые нововведения в этой области.

После смерти отца, я решил, что верю в Бога,  но мой Бог отличается от того, в которого верили, и на которого так надеялись, мои предки. Для моего Бога больше подходило название Создатель, Творец  (или даже может быть – Исследователь).

В моем представлении такой Творец не нуждается в славословии, почитании. Ему не нужно соблюдение запретов, (их соблюдение нужно людям!). Он вообще, не вмешивается в наши земные дела. Это снимает вопрос: “Если Бог есть, то как он допускает такое?”. Такой взгляд на религию не оригинален (деизм известен очень давно), но я его ни у кого не заимствовал, а пришел к таким убеждениям самостоятельно.

 Некоторые ученые, под Богом понимают  некое разумное начало, которое сотворило вселенную и предоставило нам, самостоятельно развиваться. Впрочем, кто знает, кто знает…  Каждый ищет  для себя Бога, по себе.

Я различаю понятия – религиозный и верующий. Религиозный – это человек стремящийся соблюдать все каноны своей религии. Верующий – человек верящий в существование некоторого непознаваемого начала, при этом  он может не соблюдать формальных правил религии. Бог должен быть в самом человеке.

Возможно ли возникновение вселенной из ничего? – возможно, физики уже придумали на этот счет несколько гипотез. Возможно ли возникновение вселенной и ее развитие без установленных закономерностей ее возникновения и развития? – нет!

Все мои попытки понять окружающий физический мир, приводили в тупик, без введения понятия Создатель. Любопытно, что поверив во что-либо, я начинал подгонять под эту гипотезу, все остальные свои познания. Например, когда я узнал о биологически активных точках на поверхности тела, то сразу подумал, что когда Творец создавал человека, он вывел наружу контрольные точки, (как мы это делаем разрабатывая электронный прибор).  Или, когда я прочел о расшифровке библейского кода, то решил, что это подтверждает наличие Создателя, который заложил вероятностные закономерности ее будущее развитие.

О вариантах переводов, математической статистике и невозможности понять законы природы без понятия Создатель. Удивительно, как могут в человеке сливаться воедино, казалось бы, самые далекие друг от друга его пристрастия.

Среди собираемых мною вариантов переводов Шекспира были слова Гамлета:

 There are more things in heaven and earth, Horatio,

 Than are dreamt of in your philosophy.

Я нашел следующие 6 вариантов перевода:

 Гораций, много в мире есть того, // Что вашей философии не снилось.

 И в небе и в земле сокрыто больше, // Чем снится вашей мудрости, Гораций.

 Есть многое на свете, друг Горацио, // Что всей науке вашей невдомек.

 Есть многое не свете, друг Гораций, // Что и не снилось вашим мудрецам.

 Есть многое на свете, друг Горацио, // Что человеку знать не положено.

 Есть многое на свете, друг Горацио, // Что и во сне не видела наука.

Все эти переводы были сделаны весьма именитыми поэтами и переводчиками. Какой из них ближе к Шекспиру? Наверное, первый. Но мне больше всех нравился – “Что всей науке нашей невдомек”.

Рассматривая возможность статистического подхода к решаемым мною задачам, я столкнулся с проблемой понятия “статистический закон”. Поясню на двух примерах.

В позапрошлом веке, на основе данных о дорожно-транспортных происшествиях, статистики установили, что во всех крупных городах мира, ежедневно примерно один человек на миллион населения погибал в дорожном происшествии. В Париже полиция установила, что такое происшествие часто случается при переходе на одной из оживленных улиц. Установили барьеры, препятствующие переходу, но статистика не изменилась – теперь несчастные случаи стали чаще происходить в другом месте. В течение многих лет в различных городах предпринимались попытки сократить число таких происшествий. Никаких результатов. До сегодняшнего дня, в любом городе с многомиллионным населением, один человек на миллион, выходя из дома обречен на гибель согласно “закону статистики”!

Более сложный пример. Известный  экономист-статистик В. Парето, на основе собранных им данных о доходах людей, в 1897 г. установил, что эти доходы во всех странах подчиняются закону: “примерно 20% людей владеют 80% капитала”. Математическое выражение  этой зависимости получило наименование – закон распределения Парето. Многочисленные проверки, проводимые почти сто лет, подтвердили справедливость вывода Парето. Мало того, оказалось, что десятки других зависимостей, (например: 20% ученых выполняют 80% результативных научных работ, 20% преступников совершают 80% тяжких преступлений или 20% имеющейся у нас одежды мы носим 80% времени),  подчиняются такому закону распределения! Этот “статистический закон” часто именуют: закон Парето, принцип Парето, оптимум Парето, или даже “закон 20/80”.  Я тщательно проверил, и убедился в том, что всегда около 20% составляющих погрешностей технических устройств  определяют их  действующую (суммарную) погрешность на 80%!

Я могу понять, что такое физический закон, но что такое законы статистики? Откуда они? Может быть, это законы установленные неведомым нам Создателем?! Ст. Ежи Лец прекрасно сказал по этому поводу: “Всем правит случай. Знать бы еще, кто правит случаем”.

Казалось бы, что жизнь очень коротка, а я помню много такого, что ушло и объяснить теперь уже невозможно. Например, я помню как играли такие актеры как Качалов, Остужев, Корчагина-Александровская, Горин-Горяинов, Михоэлс, Зускин. Это были актеры старой классической школы, так давно уже никто не играет. Я помню как  Яхонтов читал Пушкина и Лермонтова, как Каминка читал Шолом Алейхема. В юности я очень любил Пушкина, и полагал что понимаю его. Но вот я послушал, как Яхонтов читает Пушкина, и понял его гораздо глубже. (Я и теперь, когда перечитываю Пушкина, каждый раз нахожу, незамеченные раньше нюансы).

О чтении. Когда я начал читать, то читал очень медленно, пытаясь понять смысл прочитанного. Книги которые я читал, были в основном “не по возрасту” и я их плохо понимал. Иногда я даже пытался перевести про себя прочитанное на идиш, что бы лучше понять. Годам к семи русский язык стал для меня основным и надобность в таком переводе отпала. Я научился читать быстро и у меня было желание читать еще быстрее. После войны, когда я был студентом, я незаметно для себя овладел быстрочтением.  О таком термине я в то время даже не слышал. Художественную литературу я читал абзацами, а иногда и страницами, пытаясь скорее добраться до конца. При этом детали прочитанного не запоминались. Для части учебной и технической литературы такой метод не годился и я заставлял себя читать медленно, а иногда даже конспектировать прочитанное.

Когда я начал работать в институте мне приходилось читать много всякой ерунды, которую нужно было помнить несколько дней, и я снова стал пользоваться быстро чтением. Это заметили окружающие, и расценили как особые способности, что мне льстило.

А вот, когда я стал начальником лаборатории, быстрочтение стало мне крайне необходимо. В лабораторию ежедневно поступало множество писем. Я их просматривал по утрам, в основном читая листами. Это занимало у меня час, два, а при обычном чтении заняло бы часа четыре!

Последний раз я читал листами на Ленметрополитене, когда меня вызвали на консультацию к главному инженеру метрополитена. Дело касалось серьезной аварии на Московском метрополитене и присутствовало все начальство. Мне дали ознакомится с материалами госкомиссии, я их перелистал и вернул. Тогда главный инженер, снова дал мне эти материалы и довольно грубо, велел внимательно их прочитать. Я их снова вернул и сказал, что я их внимательно прочел и на память прочитал  лист с выводами. Потом обо мне говорили: “это тот кто мгновенно читает и запоминает”, но меня уже это не радовало.

Теперь я снова читаю медленно. Меня интересуют детали и форма написанного,  я иногда перечитываю и не могу понять “что хотел сказать автор?”. Прочитав кусочек текста, я начинаю его “обдумывать”. Но самое обидное, что я часто не помню у кого и где я прочел, то или иное заинтересовавшее меня. А способность читать абзацами или листами начисто пропала (впадаю в детство).

О курении трубки. Люди очень давно придумали курение трубок и курительные трубки. Потом в 18 веке появились мастера, превратившие изготовление курительных трубок в искусство. Хорошая курительная трубка это редкость. У меня сохранилось около десятка приличных трубок, среди них три “настоящие английские”. Я их купил в Америке “по случаю”, настоящая цена такой трубки более $100. У меня всегда были 2-3 любимые трубки, самые вкусные и удобные. Одну английскую мне подарили на день рождения в 1948 г. Это была небольшая “носогрейка” и я ее курил больше 30 лет. А потом, в легком подпитии я споткнулся и выронил ее на асфальт. Трубка раскололась. Я ее склеил настоящим плиточным древесным клеем. Но как мудро гласит китайская поговорка – “Сломанную чашку можно склеить, но целой она уже никогда не будет”.

  Да и само “правильное” курение трубки процесс довольно сложный, не каждому дано его освоить. Я курил трубку с 43 по 93 годы, потом после инфаркта бросил. Но 2002, когда понял, что терять мне уже нечего, начал снова. И только тогда я ощутил, что научился курить трубку и получать подлинное удовольствие от ее курения.

Курение трубки располагает к размышлению (это не шутка). Но конечно, лучше не курить!

О моем еврействе. Я не знаю, почему так произошло, но всегда с самого раннего детства я всегда гордился тем, что я еврей. Мне нравился еврейский язык, еврейские буквы, еврейские книги, еврейская история. Я никогда не скрывал своего еврейского происхождения, ни во дворе дома где жил, ни в школе и спецшколе, ни в армии. (Я полагал, что даже мысль об изменении имени, фамилии или национальности есть святотатство). По моей инициативе я с папой посещал еврейские театральные спектакли. Однажды перед войной, мы были в театре Михоэлса. Я был в спецшкольной (военной) форме. Смотрели Уриэля Акосту. Я был потрясен спектаклем, неожиданно папа сказал “Хочешь зайдем к Михоэлсу”. (У него был киевский опыт общения с еврейскими артистами). Мы пошли за кулисы и сразу наткнулись на Михоэлса. Папа сказал ему что-то обо мне на иврите. Михоэлс сказал, на идиш, что очень хорошо, что хочу быть военным. У него были удивительные глубоко посаженные глаза и очень добрая улыбка. (Потом я видел Остужева в роли Акосты, это был удивительный актер и спектакль). После войны я один смотрел совершенно фантастический спектакль “Фрейлехс”.  О еврействе, о жизни и о смерти. Когда в Ленинград должен был приехать Михоэлс с концертом, посвященным основоположнику еврейского театра Гольдфадену, я взял билеты. Надеясь еще раз, теперь без папиной помощи, встретится с Михоэлсом. Но концерт не состоялся – Михоэлса убили.

Уже в Бостоне я как-то ехал в трамвае, а впереди меня сидели две старушки американки. Они говорили на прекрасном идиш, в том его варианте на котором говорили у нас дома. Не могу передать какое удовольствие я испытывал слушая их речь. 

В память о моем отце я посещаю иногда по субботам синагогу. Я выбрал, (а выбор есть), русскую хасидскую. В этой синагоге служба напоминает  ту,  которая была в синагоге, которую посещал мой папа. Кто мог подумать, что мне когда-то пригодится мое умение, хоть плохо, но читать на иврите. Иногда меня вызывают к чтению Торы, и тогда звучит папино имя и его (и моя) принадлежность к роду Левитов. Но во время службы я не испытываю религиозного трепета и думаю совсем о другом. 

Каждую субботу мимо наших окон проходят в синагогу “местные” евреи. Они, их жены и дети нарядно одеты, у них праздник. Не свободный от работы день, а праздник. Праздник каждую неделю. И каждый раз я думаю, какое это счастье уметь верить, я этому не научился.

Очень хорошо, что человек смертен.  Его бессмертие должно быть в детях и внуках, в памяти о нем и о его делах. А в смысле  долголетия, еврейское традиционное пожелание – “… дожить до 120 лет”, на мой взгляд, всегда будет оставаться идеальным. Есть люди, писатели и не писатели, которые пишут мемуары, по существу пытаясь сохранить свою память и память о себе. Но сколько таких, кто это делает хорошо? Мне почему-то жаль, что теряется человеческая память, хотя вероятнее всего это рационально. Каждому все нужно открывать для себя заново…

 Из старшего поколения нашей, когда-то большой семьи, я был младшим и остался последним. Мы умираем не сразу, а окончательно только тогда, когда уходят те, кто нас еще помнит добром.  Я помню многих, кого кроме меня никто уже не помнит. Обычно люди помнят родителей, иногда бабушек и дедушек, реже прабабушек, прадедушек, а дальше…

Третий раз в жизни, я начал уничтожать “плоды трудов своих”. Первый раз, после изгнания меня из института, от обиды. Второй раз, в связи с отъездом, и невозможностью взять их с собой, то что осталось. Тогда мне было очень жалко уничтожать свои работы. И наконец, в третий раз, что бы после меня никому не надо было перебирать и  уничтожать никому не нужное. Теперь мне – почти не жаль.

То о чем  я упомянул, лишь незначительная часть (мне самому непонятно, по какому признаку отобранная) того, о ком и о чем я еще помню.  Я никогда не занимался “воспоминаниями”, а теперь когда стал вспоминать, вдруг оказалось, что в моей памяти еще хранится целый мир. Мир людей, которых уже давно нет, зрительных образов и событий уже давно, давно прошедших.

Удивительная штука – память. Вот пример. Литва. Я сижу в окопчике и в бинокль рассматриваю чердачные окошки на крыше господствующего над местностью здания. Нет ли там немецких наблюдателей? И вдруг замечаю, что бордюр железной крыши, этого здания, выполнен необычно. Он высокий и в верхней части, украшен очень красивым орнаментом из фигурных прорезей. Я забываю о цели осмотра, о войне, любуюсь этой красотой и думаю – ведь без бинокля ее разглядеть нельзя. Зачем, для кого ее создавал мастер? Для себя, для Бога?

Таких фрагментов в моей памяти множество. Этот просто случайно всплыл.

Я никогда раньше не  задавался целью вспоминать свою жизнь А когда стал вспоминать, то возник вопрос, на который я не знаю ответа: как я  все это выдержал? Может быть потому, что всегда, в самых трудных для меня обстоятельствах, я оставался самим собой?

Я перечитал написанное. Мне кажется, что все, о чем я написал, правда. Хотя, это не совсем то и не совсем о том, о чем мне хотелось написать. Я не могу писать о самом близком. О том, как родилась и росла Соня, как родился Илья, как он болел, о моей встрече с Беном …

Вот и все, пора закругляться!

                                   Старый серый ослик Иа-Иа стоял  одинешенек  в  заросшем  чертополохом        

                           уголке Леса и думал о Серьезных Вещах. Иногда он грустно думал: “Почему?”, 

                          а   иногда:  “По  какой  причине? “,   а   иногда  он   думал   даже  так: “Какой  же 

                          отсюда следует  вывод?”. И не  удивительно, что  порой  он  вообще  переставал

                          понимать, о чем же он, собственно думает.

                                                     А.А. Милн, Винни Пух и Все-Все-Все  (в пересказе Б. Заходера)

 

                                        И Бога ради простите, что я, выражаясь по-старинному, пишу  к вам …       

                                А тут жизнь прожита и рассказать про нее некому. Но  хочется. Никогда не 

                               хотелось, однако при «окончании пути» вдруг потянуло.

                                                           Виктор. Астафьев