Февраль 1942 года

Натан Фирун

 

Мне хотелось бы рассказать о двух днях моей жизни – 11 и 12 февраля 1942 г.  (Я не уверен в том, что мог бы хорошо рассказать об этих днях, но то, что не сумею их описать знаю заранее). 

Нет, никаких исторических событий в эти два дня не происходило. Просто 11 февраля наша 8-ая Ленинградская специальная артиллерийская школа  эвакуировалась из блокадного Ленинграда. А 12 февраля: те, кто еще оставался жив,  у кого хватило сил дойти до вокзала, дождаться поезда,  войти в вагон и не замерзнуть в нем, и потом выйти на платформе станции Борисова Грива; те у кого хватили сил залезть на ГАЗик и переехать по льду Ладожское озеро и не замерзнуть, а вблизи станции Жихарево (80 км от Ленинграда), найти столовую и впервые после отъезда поесть;те, кто не умер от голода и не замерз от холода, у кого еще хватило сил залезть в товарный вагон эшелона,те отправились в эвакуацию в Алтайский край.Таких было меньше половины от “списочного состава” учащихся спецшколы. Но и им, не всем было суждено доехать до Бийска. А оттуда, после двух недель “отдыха” проехать по тракту почти 100 км на лошадях, запряженных без вожжей в сани, по крепкому морозцу, до села Тогул в Алтайском краю, где разместили остатки нашей спецшколы.

Весной 1939 г. я, неожиданно для самого себя, поступил в 8-ую Ленинградскую военную специальную артиллерийскую школу. Спецшкола размешалась в здании бывшей (и теперешней) Духовной семинарии в Александро-Невской лавре. Из школы на Войновой (раннее и ныне – Шпалерная), где я учился до этого, нас поступило двое: я и Толя Минин. Мы сели за одну парту, и быстро стали близкими друзьями. Мы почти всегда были вместе и когда кого нибудь из нас встречали одного, то всегда спрашивали, где второй. Это не мешало нам оставаться совсем разными.  Эта дружба спасла нам обоим жизнь. Когда началась война, мы были в летнем военном лагере под Лугой и оба (почти со всей нашей батареей – окончившие 9 классов) подали заявление о зачислении в Ленинградское народное ополчение.

Спецшкола после начала войны была переведена из Александро-Невской лавры (там разместился госпиталь) в школу на Лафонской улице, рядом со Смольным. (Это соседство оказалось немаловажным, так как позднее наше начальство добилось в Смольном решения о нашей эвакуации, как военного учебного заведения). Я и Толя во время переезда школы были в Ополчении.   Когда после  ранения и госпиталя я вернулся в спецшколу, занятий уже по существу не было. Была блокада и голод. (Что такое голод я не только описать, но и рассказать не берусь). Нас, вернувшихся в спецшколу из ополчения “для продолжения военного образования”, было 7 человек из них двое после ранения.  Среди вернувшихся был и Толя, которого я разыскал и убедил тоже демобилизоваться (законные основания для этого были), но не для того чтобы сбежать от войны, а для того чтобы не погибнуть без всякой пользы и смысла (ополчение гибло именно так), окончить артиллерийское училище и бить немцев!

Я был ранен под Пушкино (Царское Село) осколком от мины в подъем левой ноги. Место крайне неудачное (если бывают удачные места ранений), нельзя было надеть никакую обувь. В спецшколе мне подобрали, из имевшихся в каптерке, ботинок самого большего размера. Я завязывал его только на две верхние дырочки и хромал.  Из-за голода рана гноилась и не заживала, и все время побаливала и мерзла. Раз в неделю я ходил на перевязку. Так как это было “боевое ранение” (на что у меня была справка из госпиталя), то ни на какие внешние работы меня не посылали.  А использовали в штабе спецшколы (директор, завуч, командир и политрук дивизиона, секретарь комсомольской организации) в роли “делопроизводителя” (составление и переписывание различных документов и списков и другие подсобные работы). Это создавало для меня, в каком то смысле привилегированное положение – я был в штабе почти своим, мог туда зайти погреться  (у них была “буржуйка”), заранее узнавал о различных мероприятиях. А иногда мне даже кое-что перепадало и из дополнительных пайков. Эти мелочи имели огромное значение для выживания. (Ужас, какой суконный язык!). Но при этом, я никогда не отрывался от “своих”, не стремился лишний час просидеть в штабе и по возможности помогал одноклассникам (нет слова “одновзводникам”).

Когда начали готовиться к эвакуации мне предложили ехать со штабом, но я отказался. Последнюю ночь я как всегда спал в своем взводе, в промерзшем не отапливаемом классе, там был и Толя Минин. На рассвете 11 февраля нас последний раз покормили в столовой “усиленным” завтраком-обедом и выдали дневную норму хлеба – 250 грамм. После чего мы отправились пешком на Финляндский вокзал. К этому времени большинство “спецов” настолько ослабли от голода, что далеко ходить не могли. Для эвакуации школы выделили машины, но администрация решила использовать их для вывоза “материальных ценностей”, так как Финляндский вокзал был недалеко. Идти надо было по узкой ухабистой дорожке на неочищенной от снега мостовой. Это решение стоило жизни нескольким человекам, которые не смогли дойти.

Я собрал свое имущество (нормальный левый ботинок, гимнастерка, две пары белья, две простыни и наволочка, томик стихов Хлебникова, котелок, ложка и оставшиеся грамм 100 хлеба) в удобный солдатский вещмешок, сохранившийся у меня от ополчения. На ул. Войновой я споткнулся,  упал и встать никак не мог, перевешивал вещмешок. Толя пытался меня поднять, но тоже упал и мы оба барахтались в снегу. Это был конец, замерзнуть можно было за 10 – 15 минут. Полежав немного я попытался освободиться от вещмешка на спине, но не мог этого сделать. Тогда я попросил Толю помочь мне сбросить мешок. Каким то образом после нескольких попыток ему это удалось сделать. Я встал на колени и поднялся, а затем помог подняться Толе. Это потребовало от нас огромных усилий, но мы понимали, что боремся за жизнь. Колона тем временем ушла вперед и мы, шатаясь, побрели догонять ее. Вещмешок я не  бросил, там был хлеб и котелок, без которых жить было невозможно, и поволочил его по снегу за собой. При входе на Литейный мост был устроен привал и мы догнали своих.   Мне помогли снова одеть мешок. Томик Хлебникова и ложку я привез домой после войны, а гимнастерку и белье променял в пути на еду.

Когда мы добрели до Финляндского вокзала, то оказалось что никто  нас там не ждет. А мороз был сильный, и обессиленные переходом без движения мы начали замерзать. Часа через полтора-два подали промерзший поезд из нескольких пригородных вагонов. Мы бросились туда в надежде погреться, но оказалось, что внутри вагонов было еще холоднее, чем на улице. Пришел “проводник” и принес ведро чурок и угля, он растопил маленькую чугунку, установленную при входе в вагон. От чугунки и дыхания людей в вагоне стало немного теплее, и теперь уже все ждали, когда поедем. На улице стало темнеть, снова пришел проводник и поставил в фонарь над переборкой посредине вагона, свечку и зажег ее. Кто-то из ребят пошутил, что этот вагон станет нашей братской могилой со свечкой “за упокой наших душ”.

Я достал свои 100 грамм хлеба и мы с Толей съели его и “закимарили” (это такое блокадное словечко означавшее – ни сон ни явь). Я не заметил когда пошел поезд,  и пришел в себя, когда проводник стал всех нас будить криком – приехали! Но сами подняться и выйти мы не могли, пришли какие то люди и выволокли нас наружу. Несколько человек были мертвы и их выбросили на снег.

Нас собрали и в темноте повели на посадку к машинам, туда же на лошадях (живые лошади!), привезли школьное имущество. Его надо было погрузить на небольшие ГАЗ’ики. Все это было как во сне, нам сказали что, по ту сторону озера нас накормят. Нам с Толей приказали помочь водителю погрузить тюки с одеждой и одеялами в машину без брезента. На других машинах был брезент лестница и скамейки в кузове. Когда мы закончили погрузку, оказалось, что остальные машины уже уехали.  Мы с трудом влезли на эту машину, сделали среди тюков яму, уселись в нее и прикрылись сверху двумя тюками, оставив щель для глаз на случай опасности. Машина тронулись, она шла в темноте по льду объезжая залитые водой воронки от недавних обстрелов. Во время нашего пути обстрела не было. В дороге машины часто останавливались, водители о чем-то разговаривали, а мы были как в забытьи. Наконец мы приехали, кое-как слезли с машины, где мы как не странно пригрелись. Кругом было поле с железнодорожными путями. Это было около станция Жихарево, куда привозили большую часть эвакуированных из Ленинграда.  Через некоторое время, появился кто-то из штаба и закричал – что надо идти на свет, в столовую! Только после этого, мы как-то оживились и в темноте побрели на видневшийся в невдалеке свет.

 Окна столовой были ярко освещены. Вокруг валялись трупы в черных шинелях, это были “ремесленники”. В, показавшемся нам огромным, зале столовой не было ни столов, ни стульев,  а у двух окон “раздачи” стояли люди из нашего штаба, а за этими окнами – женщины с розовыми лицами (таких мы уже давно не видели). Нам выдали по плитке настоящего шоколада, по полбуханки хлеба и по полному котелку гречневой каши с мясом!!! Я встал в очередь и сказал, привычное для всех “На Толю Минина” и получил два пайка. Так мы стали обладателями огромного богатства! Получившие еду ребята тут же, кто стоя, кто присев на пол, набрасывались на хлеб и кашу. Для некоторых это оказалось смертельным. Нельзя после голода и почти суток без пищи сразу есть много горячей жирной пищи. Я не знаю, как у меня хватило ума сказать Толе, что я когда-то читал, что шоколад всасывается во рту и сразу усваивается, и что надо сначала съесть по пол плитки шоколада, что бы хоть немного набраться сил. Мы так и сделали. (Среди всех ребят только у нас не было потом поноса! У некоторых он был кровавым, без сил они ходили под себя, и их оставляли на станциях и даже выбрасывали на ходу из вагонов. Лишь нескольким из таких “отставших” удалось догнать эшелон. От поноса погибло еще около двух десятков человек).

Стало светать и теперь надо было  искать наш эшелон. В столовой нам показали направление, куда надо идти. Мороз был слабым. Кругом лежали трупы, валялись тюки с какими то вещами. На наше счастье нам попался человек из штаба, и он показал нам железнодорожную ветку и штабной вагон  (этот вагон был предназначен для штаба,  учителей и группы “спецов-фронтовиков”) и велел идти туда. Мы подошли к вагону, дверь в него была приоткрыта. Это был малый товарный вагон с нарами для людей по бокам и железной печкой посредине. Такие вагоны называли – телятниками. Но сил залезть в него у нас с Толей не было (в него и здоровому человеку забраться без специальной скобы-подножки очень трудно). Люди внутри вагона, то ли спали, то ли были в забытьи от сытой пищи. Я стал на колени и согнулся, Толя залез мне на спину и оттуда в вагон, и стал втаскивать меня, но на это у него уже не было сил. Он втащил меня “по живот” и так мы оба заснули от усталости и сытости. Я проснулся от холода, поезд медленно шел, дверь была приоткрыта, и  мои ноги оставались снаружи. Рядом лежал Толя и спал, мне надо было разбудить его, но я боялся шевелиться, чтобы не выпасть. Наконец он проснулся и втащил меня в вагон.  Мы с большим трудом прикрыли дверь, забрались на верхние нары (все остальное было занято), съели вторую плитку шоколада и один котелок  холодной каши. У нас оставалось несметное богатство – плитка шоколада, буханка хлеба и котелок каши (по блокадным меркам это была обильная еда на неделю).

Было 13 февраля 1942 г. Мы и  на этот раз выжили!

Потом, после войны, дорогу по которой нас вывезли, назвали “Дорогой Жизни”, но мне она запомнилась, как дорога усеянная трупами.